ОБЫЧНЫЙ ВТОРНИК

После пары натюрморта всё окончательно встало на свои места — или так мне казалось в тот момент, когда я вытирала кисти о тряпку, пропитанную терпентином, и смотрела на свой холст, где цвета наконец-то легли ровно, без той безумной ярости, которая прорвалась раньше. Смех Кэт, который эхом отражался от высоких потолков мастерской, запах масляной краски, густой и вязкий, как смола, и привычные споры студентов о том, чья перспектива «кривая», а чья «идеально выверена», выветрили из моей головы утренний туман паранойи. Я чувствовала себя глупо — по-настоящему глупо, как ребёнок, который боится монстра под кроватью, а потом включает свет и видит только пыльные коробки. Ну какой «взгляд»? В Эдинбурге миллионы людей, и каждый второй бизнес-центр обвешан зеркалами, отражающими хаос улицы. Может, это был просто отражённый свет от машины, или турист с камерой, или мой собственный страх, который я тащу за собой из прошлого, как старый рюкзак с дырой. Я тряхнула головой, отгоняя последние обрывки тревоги, и улыбнулась Кэт, которая уже сворачивала свой холст с таким энтузиазмом, будто он был её ребёнком.
— Эй, Фрост, ты вернулась в реальность? — Кэт толкнула меня плечом, её рыжие волосы мазнули по моей щеке, оставив след жёлтой охры. — Ты была как зомби пол-урока. Если бы Макгрегор увидел твой кувшин в том адском варианте, он бы точно отправил тебя к психологу. «Мисс Фрост, это натюрморт или апокалипсис?»
Я рассмеялась — искренне, от души, чувствуя, как напряжение в плечах тает, как лёд под солнцем. — Ой, Кэт, ты преувеличиваешь. Просто... утро было странным. Солнце в Эдинбурге — это уже повод для подозрений. А теперь всё нормально. Давай, рассказывай, что там с твоим натюрмортом? Я видела, ты нарисовала лаванду, как будто она живая и вот-вот зацветёт снова.
— Ха, это мой секретный талант! — Кэт подмигнула, собирая кисти в потрёпанный пенал. — Но seriously, Эл, ты меня пугаешь иногда. Эти твои взгляды в никуда... Если что-то не так, говори. Мы же друзья, помнишь? Я не просто твоя соседка по мольберту.
Её слова кольнули — тепло, заботливо, но с лёгким уколом вины. Кэт была такой: всегда готова выслушать, всегда с шуткой наготове. А я... я прятала свои шрамы, как секреты в ящике стола. — Всё в порядке, правда. Просто недосып. Вчера допоздна рисовала, а потом ещё виолончель... Знаешь, как это затягивает.
— О да, твоя виолончель — это вообще отдельная история. Ты играешь, как будто душу продаёшь дьяволу каждую ночь. — Кэт хихикнула, но в её глазах была искренняя забота. — Ладно, не буду давить. Но если что — звони в любое время. Даже в три ночи.
Мы с Кэт вышли из мастерской, бурно обсуждая планы на вечер, шагая по коридору, где эхом отдавались голоса других студентов, смех и обрывки разговоров о выставках и грантах. Воздух в Академии всегда был пропитан творчеством — смесью красок, глины, пыли от гипса и лёгкого аромата кофе из автомата в холле. Это успокаивало, как колыбельная.
— Эл, я серьёзно, нам нужно зайти в тот магазин на углу Виктории-стрит, — Кэт активно жестикулировала, её руки мелькали в воздухе, как кисти в танце, едва не задевая проходящего мимо профессора, который бросил на нас строгий взгляд поверх очков. — Говорят, туда завезли пастель из Франции — мягкая, как масло, не крошится, цвета такие насыщенные, что аж слюнки текут. Представь: ультрамарин, как небо в Хайленде, или кармин, как кровь дракона!
— Ладно-ладно, только если ты не заставишь меня стоять в очереди полчаса, — я рассмеялась, поправляя сумку на плече, чувствуя, как ткань трется о кожу, напоминая о шрамах под лопатками. Смех вышел лёгким, но внутри что-то шевельнулось — крошечный червячок сомнения. Магазин на Виктории-стрит... это недалеко от того кафе. А если там опять... Нет, стоп. Я запретила себе думать об этом. — Иначе я уйду и оставлю тебя одну с твоими пастелями. Ты же знаешь, я терпеть не могу толпу.
— Ой, да ладно, ты просто интроверт в квадрате! — Кэт закатила глаза, но с улыбкой. — Помнишь, как в прошлом семестре мы стояли в очереди за билетами на выставку Ван Гога? Ты чуть не умерла от скуки, а потом мы просидели там до закрытия, и ты сказала, что это был лучший день ever.
— Да, но тогда была Кэт-мотиватор, которая кормила меня шоколадками, — парировала я, и мы обе расхохотались, привлекая взгляды прохожих студентов. Это был момент чистого счастья — редкий, как солнце в Эдинбурге. Страх ушёл, растворился в смехе, и я почувствовала себя нормальной. Обычной девушкой с подругой, планами и будущим.
Но как только мы вошли в лекционный зал для следующей пары — истории искусств, — что-то внутри снова дрогнуло. Зал был большим, с высокими сводами, деревянными скамьями, потрёпанными временем, и огромными окнами, через которые лился серый свет. Мы заняли свои привычные места в середине, где гул голосов был не слишком громким, но и не слишком тихим. Вокруг стоял гул: кто-то допивал остывший кофе из бумажного стаканчика, оставляя следы на столе, кто-то дописывал домашку в тетради, шурша страницами, кто-то шептался о вечеринке. Запах — смесь пыли от старых книг, пота от студентов после мастерской и лёгкого аромата дождя, который начинал моросить за окном.
— Привет, Элания, — раздался голос слева, мягкий, с лёгким ирландским акцентом.
Я обернулась резко — слишком резко, сердце подпрыгнуло в груди, как на американских горках, когда вагончик замирает на вершине. Это был Финн. Высокий парень с курса графического дизайна, вечно взлохмаченный, с тёмными волосами, падающими на лоб, и неизменной улыбкой, которая освещала его лицо, как лампа. Он был из тех парней, которые нравятся всем: лёгкий, открытый, пахнущий свежескошенной травой и каким-то простым мужским парфюмом — не тяжёлым, а свежим, как ветер с холмов. Его глаза — зелёные, с золотыми искрами — смотрели прямо, без подтекста, но с интересом.
— Привет, Финн. Как твои наброски для проекта? — я вежливо улыбнулась ему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутри всё ещё эхом отдавалось утреннее напряжение, но я подавила его. Он просто парень. Милый парень.
— Если честно — катастрофа полная. Мои шрифты выглядят так, будто их рисовала курица с артритом, которая ещё и танцевала под дождём, — он присел на край стола передо мной, его колено случайно коснулось моего, и я вздрогнула — лёгкий электрический разряд. Кэт, сидящая рядом, хитро подмигнула мне, заставив меня слегка покраснеть, щёки вспыхнули жаром. — Слушай, Элания, я хотел спросить... Мы тут с ребятами собираемся в пятницу в паб «The World's End». Будет живая музыка — фолк, гитары, может, даже кто-то на скрипке поиграет. Пиво, закуски и никакой учёбы, обещаю. Может, ты... ну, дашь мне свой номер? Я скину время, детали, и если хочешь, могу даже заехать за тобой.
Я замялась. Финн был милым — по-настоящему милым, с той улыбкой, которая заставляла забыть о холоде за окном. В любой другой ситуации я бы согласилась без раздумий, почувствовала бы бабочек в животе, предвкушение. Но внутри что-то едва заметно кольнуло — совсем крошечный импульс, как игла под кожу. Этот утренний взгляд... А если он увидит? Нет, чушь. Я тряхнула головой мысленно.
— Да, конечно, почему бы и нет, — ответила я, вытаскивая телефон из сумки. Пальцы слегка дрожали, но я надеялась, он не заметит. — Звучит весело. Давно не была в пабе.
Я вбила свой номер в его аппарат, чувствуя, как он смотрит на меня — тепло, с интересом. Финн просиял так, будто выиграл в лотерею, его глаза загорелись.
— Круто! Я напишу тебе вечером, Эл. Может, даже скину плейлист заранее, чтобы ты знала, что ждать. Ты ведь играешь на виолончели, да? Может, как-нибудь покажешь?
— Может, — я улыбнулась шире, чувствуя прилив тепла. Это был момент подъёма — как на горках, когда вагончик летит вверх, и ветер в лицо. Нормальность. Флирт. Жизнь.
— Эй, Финн, не монополизируй нашу звезду! — влезла Кэт, толкая меня локтем. — Она ещё не сказала «да» на твой паб, а ты уже планируешь концерты?
— Ой, Кэт, ты как всегда в теме, — Финн рассмеялся, вставая. — Ладно, дамы, до встречи. Эл, жди сообщения!

Он ушёл к своим друзьям, помахав рукой, а Кэт тут же навалилась на меня всем весом, её глаза сияли от возбуждения.
— О-о-о, «Дикая Скрипка» делает успехи! Финн по тебе сохнет ещё с первого курса, ты знала? Он спрашивал у меня о тебе на той вечеринке в прошлом месяце. Типа, «А Элания встречается с кем-то?» Я сказала, что ты свободна, как ветер в Хайленде.
— Перестань, Кэт. Он просто пригласил меня в компанию, ничего больше, — я открыла ноутбук, готовясь записывать лекцию, но внутри всё трепетало — смесь радости и... чего-то ещё. — И вообще, «Дикая Скрипка»? Это ты про меня?
— Конечно! Ты с твоей виолончелью — как дикая лошадь, которую никто не укротит. Но Финн пытается, ха! — Кэт хихикнула, но потом посерьёзнела. — Серьёзно, Эл, он хороший парень. Не то что те придурки, которых мы видели в прошлом семестре. Дай шанс.
— Ладно, посмотрим, — прошептала я, чувствуя, как сердце бьётся чаще. Это был подъём — высокий, эйфорический. Может, всё действительно нормально?
Ноутбук включился мгновенно, экран загорелся мягким светом. Я открыла чистый файл для заметок, но на долю секунды мне показалось, что курсор в углу экрана дёрнулся сам по себе — коротко, как нервный тик. Я моргнула. Нет, всё в порядке. Просто блики от ламп в зале, которые отражались на экране. Или усталость глаз. Я потёрла виски, заставляя себя сосредоточиться.
Лекция тянулась медленно, как патока. Профессор — пожилой мужчина с седой бородой и голосом, похожим на шуршание страниц старой книги — монотонно рассказывал про готическую архитектуру: арки, витражи, соборы, которые тянутся к небу, как пальцы мертвеца. Я увлечённо записывала, порой отвлекаясь на рисунки на полях тетради — маленькие эскизы соборов, теней, глаз... Стоп. Глаз? Я стёрла его ластиком, чувствуя лёгкий озноб. День был удивительно нормальным — солнце за окном сменилось привычной шотландской серостью, облака набухли дождём, но это даже успокаивало, как старый плед. Это был мой мир: лекции, друзья, планы. Моё прошлое — с его криками, запахом перегара от отца, болью в спине от ударов ремнём — казалось сейчас очень далёким. Словно это был фильм, который я смотрела давным-давно, в другой жизни. Я вырвалась. Я свободна.
Но вдруг — резкий поворот. Профессор сказал что-то о «тенях в готических соборах, которые скрывают секреты», и внутри меня что-то щёлкнуло. Тени. Взгляд. Я оглянулась — быстро, инстинктивно — на задние ряды. Никто не смотрел. Только студенты, уткнувшиеся в телефоны. Сердце заколотилось, как молот, холодный пот выступил на ладонях. «Прекрати, Элания, — мысленно крикнула я себе. — Это лекция, не фильм ужасов». Я заставила себя дышать ровно, записывая дальше. Подъём — спад. Как горки.
Когда пара закончилась, мы с Кэт медленно пошли к выходу, толкаясь в потоке студентов, который нёс нас, как река.
— Слушай, я побегу, мне нужно в библиотеку забрать книгу по анатомии для завтрашнего задания, — сказала Кэт, чмокнув меня в щеку, её губы были тёплыми, с привкусом жвачки. — Созвонимся вечером? Расскажешь, что Финн напишет. И не игнорь его, слышишь?
— Да, конечно. До завтра! — ответила я, обнимая её на прощание. Её объятие было крепким, надёжным, и на миг я почувствовала себя в безопасности. Но как только она ушла, волна одиночества накатила — резко, как удар. Я осталась одна в толпе, которая рассеивалась на крыльце Академии.
Я вдохнула прохладный воздух, чувствуя приятную усталость в мышцах — от рисования, от ходьбы. Домой идти не хотелось — квартира казалась слишком тихой, слишком пустой. Я решила пройтись через парк Ноктюрна где деревья шелестели листьями, а люди выгуливали собак. Аллея была усыпана опавшими листьями — жёлтыми, красными, коричневыми, — они шуршали под ногами, как шепот. Ветер приносил запах мокрой земли, дождя, и лёгкий аромат дыма из чьего-то камина неподалёку. Это был момент спокойствия — вагончик на горках медленно ползёт вверх, и ты дышишь свободно.
Мой телефон в кармане звякнул — пришло уведомление, короткий вибрационный импульс. Я вытащила его, ожидая увидеть сообщение от Финна — может, он уже написал? — но на экране было пусто. Никаких новых сообщений, никаких иконок. Странно. Я была уверена, что слышала звук — резкий, как треск ветки под ногой в лесу. Я проверила уведомления, почту, соцсети — ничего. «Глюк, — подумала я. — Телефону уже год, пора обновить».
Я пожала плечами и уже хотела убрать телефон обратно в карман, как вдруг заметила одну странность. Мой плейлист, который я слушала утром, был открыт сам собой. И песня стояла на паузе — ноты застыли на экране.
Это была не та музыка, которую я выбирала. Утром играла виолончель — низкие, тягучие ноты Баха. А здесь... В списке недавно прослушанных треков первой строчкой значилась композиция, которую я никогда раньше не слышала. «Blue Eye, Dark Heart». Название кольнуло — синие глаза, тёмное сердце. Мои глаза синие. А сердце... Я нахмурилась, чувствуя, как мурашки бегут по рукам. Может, алгоритм сам подбросил? Бывает же такое — Spotify любит экспериментировать. Но внутри что-то завыло — животный инстинкт, как у зверя, чующего ловушку.
Я нажала «удалить из истории» — пальцем, который слегка дрожал, — и зашагала быстрее, почти бегом. Листья под ногами теперь не шуршали уютно — они хрустели, как кости. Ветер усилился, принося холод, и я оглянулась — раз, два. Никто. Только парочка на скамейке, собака, бегущая по траве. Но страх рос — резкий поворот вниз, вагончик летит в пропасть, желудок подкатывает к горлу.
В какой-то момент мне захотелось обернуться снова — так сильно, что шея заныла от напряжения, — но я запретила себе это делать. «Элания, хватит. Ты просто устала. Придёшь домой, примешь ванну с жасминовым маслом — горячую, чтобы пар заполнил всю комнату, — и ляжешь спать под толстым одеялом». Я повторяла это как мантру, шагая по аллее, где тени деревьев удлинялись, как пальцы, тянущиеся к моим ногам.
Я подошла к своему дому — старому зданию с высокими потолками, потрескавшейся штукатуркой и скрипучей лестницей, которая всегда стонала под ногами, как живая. Моя квартира была маленькой, но уютной — моя крепость, мой уголок, где я пряталась от мира. Я поднялась на третий этаж, ступени скрипели знакомо, успокаивая, и вставила ключ в замок. Замерла на миг — дверь была закрыта на оба оборота, как я и оставляла утром. Нормально. Всё нормально.
Я зашла внутрь, щёлкнула выключателем — мягкий свет лампы залил комнату, отгоняя сумерки. В квартире было тихо и тепло, пахло моими красками — маслом, акрилом, — и немного утренним кофе, который я варила перед уходом. Всё было на своих местах: мои зеркала на стенах, отражающие комнату в бесконечных копиях, стопки книг на полке — от Достоевского до книг по искусству, мой старый чайник на плите, с потемневшей ручкой.
Я бросила сумку на диван — она шлёпнулась мягко, — и прошла на кухню, чтобы поставить чай. Ноги гудели от ходьбы, и я мечтала о горячей кружке в руках. Но вдруг — резкий поворот, сердце ухнуло вниз. На моём кухонном столе, прямо по центру, стоял бумажный стаканчик из «The Thistle». Того самого кафе, где я была утром. Он стоял идеально ровно, как будто его поставили с линейкой.
Я подошла ближе, чувствуя, как внутри всё начинает медленно каменеть — от пальцев ног до макушки. Кровь стучала в ушах, громко, как барабан войны. На стаканчике маркером было написано моё имя. «Элания». Буквы идеальные, ровные, как напечатанные. И рядом — маленький, идеально нарисованный символ: глаз. Открытый, с зрачком, который смотрел прямо на меня.
Стаканчик был ещё тёплым — пар поднимался из пластиковой крышки, лениво, как дым от сигареты. Запах — жасмин, мой любимый сироп. Он был здесь. Кто-то был в моей квартире. В моей крепости. Дверь была заперта, окна закрыты — как? Когда?
Страх накатил волной — животный, первобытный, как у загнанного зверя. Ноги ослабели, я опёрлась о стол, чувствуя, как ладони холодеют. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется. «Беги, — шептал инстинкт. — Беги сейчас». Но я не могла пошевелиться. Воспоминания нахлынули — отец, его пьяный взгляд, запах перегара, удар ремнём по спине. «Ты никуда не убежишь, девчонка». Я убежала тогда. Но теперь... Это не отец. Это что-то хуже.
не открывала стаканчик. Я просто смотрела на пар, поднимающийся вверх, и вдруг отчётливо поняла: он не просто смотрел на меня утром. Он уже был здесь. В моём доме. В моей жизни. Стены сомкнулись — незаметно, как в эпиграфе.
Я медленно перевела взгляд на свой ноутбук, оставленный на диване. Его камера, маленькая точка над экраном, на мгновение мигнула едва заметным синим светом. Словно кто-то на той стороне монитора просто подмигнул мне. «Привет, Элания. Я вижу тебя».
Паника взорвалась — резкий спуск на горках, ветер ревет в ушах. Я закричала — коротко, хрипло, — и бросилась к двери, но ноги заплелись, я споткнулась о коврик. Упала на колени, чувствуя боль в ладонях. «Звони Кэт. Звони полиции». Телефон — где телефон? В сумке. Я поползла к дивану, пальцы дрожали, как в лихорадке.
Но вдруг — поворот вверх. Дверь заперта. Никто не входит. Это просто совпадение? Нет. Глаз на стаканчике. Синие глаза — мои. Тёмное сердце — его?
Я встала, дыша рвано, и подошла к ноутбуку. Закрыла крышку резко, как будто это могло отрезать связь. Но страх не ушёл — он сидел внутри, грыз, как зверь. Я была в клетке. И не заметила, как стены сомкнулись.