ПОД ВЛАСТЬЮ

Grandson — «Blood // Water»

— Пусти! Ублюдок! Ненавижу тебя! — мой крик разорвал тишину сумеречного леса.
Я рванулась всем телом, пытаясь вырвать запястья из его мертвой хватки. Гнев, подогретый чистым, животным адреналином, вытеснил усталость. Я была Эланией, и сейчас я была готова зубами вырвать ему горло.
Он не отвечал. Из-под маски волка донесся лишь тихий, вкрадчивый смешок — звук, от которого внутри всё заледенело. Моя ярость была для него лишь забавой, приятной приправой к триумфу. Он играл со мной, как кот с полуживой мышью, позволяя мне дергаться и тратить последние силы.
— Ты ничтожество! Больной маньяк! Думаешь, я буду твоей куклой?! — я выплюнула эти слова ему в лицо, точнее в пустые глазницы костяной маски.
Я начала пятиться, отступая вглубь леса, надеясь найти опору или шанс на новый рывок. Мои глаза лихорадочно искали путь к спасению, но туман и сумерки превратили деревья в неразличимые тени. Нога скользнула по влажному мху, и в следующую секунду я почувствовала, как каблук зацепился за узловатый, выпирающий корень старой сосны.
Мир качнулся. Я вскрикнула, взмахнув руками, и тяжело рухнула навзничь.
Удар выбил воздух из легких. Грязная, холодная земля приняла меня в свои объятия, пачкая волосы и куртку. Я лежала, оглушенная, глядя вверх. И эта картина была воплощением кошмара: на фоне темнеющего неба надо мной возвышался Он. Высокий, непоколебимый, с маской волка, которая в этом ракурсе казалась огромной и древней.
Я попыталась отползти назад, толкаясь пятками в землю, но не успела.

— Пусти! Ублюдок! Ненавижу тебя! — мой крик эхом разорвался в сумеречном лесу, но ответом был только его тихий, леденящий смешок из-под маски волка.

Я билась в его хватке, как дикий зверь в ловушке, но он лишь сильнее прижимал меня к земле, усаживаясь верхом на мою талию. Его вес был невыносимым — тяжелая, неумолимая гора мышц, от которой бедра немели, а дыхание сбивалось на хрипы. Я чувствовала, как его сердце колотится под курткой, быстро, жадно, словно моя борьба разжигала в нем огонь. Это пугало меня до дрожи в костях: он наслаждался. Мной. Моим страхом. Моей яростью.

— Раздевайся, — прошептал он, и это слово упало на меня, как приговор. Голос был низким, вибрирующим, с той опасной лаской, от которой внутри всё сжималось в комок ужаса.

Я замерла, не веря. Холодный ветер Хайленда уже лизал кожу под задравшимся платьем, но его приказ был хуже любого мороза. — Нет... пожалуйста... — вырвалось у меня, но он лишь сильнее навалился, фиксируя мои плечи коленями. Я была беспомощна, полностью в его власти.

Дрожащими пальцами я расстегнула куртку, скинула её на мокрый мох. Платье последовало за ней — ткань цеплялась за кожу, словно не хотела отпускать последнее укрытие. Когда я осталась голой, холод вонзился в меня тысячами игл: соски мгновенно затвердели от мороза, кожа покрылась мурашками, а между ног — предательская влажность, которую я ненавидела всем существом. Я попыталась прикрыться руками, сжаться, спрятаться, но он грубо развел мои запястья в стороны, прижимая их к земле.

— Смотри на меня, Незабудка, — прохрипел он, и в прорезях маски блеснули его глаза: один темный, как бездна, другой — светлый, ледяной. — Смотри, что ты навлекла на себя.

Я боялась его. Боялась до тошноты, до слез, которые жгли глаза. Ненавидела — этой жгучей, ядовитой ненавистью, которая заставляла хотеть вцепиться ему в горло. Но когда он взял свой черный зонт-трость — этот гладкий, холодный символ своей власти — и медленно провел наконечником по внутренней стороне моего бедра, вверх, к самой интимной точке, я задрожала не только от страха.

Металлический наконечник был ледяным, как зимняя река. Он коснулся складок, раздвинул их небрежно, уверенно, и я всхлипнула, пытаясь сжать ноги. Но он лишь сильнее раздвинул их коленом, фиксируя меня в полной уязвимости. — Расслабься, — прошептал он, и в голосе сквозило такое удовлетворение, что у меня перехватило дыхание. — Иначе будет больнее.

Первый толчок был резким, безжалостным. Гладкая ткань зонта, натянутая на жесткий каркас, растянула меня изнутри — медленно, сантиметр за сантиметром, заполняя то, что должно было принадлежать только мне. Боль вспыхнула остро, как нож: мышцы протестовали, сжимаясь в спазме, а холод металла пронизывал до костей. Я закричала, выгибаясь, но он лишь глубже надавил, входя полностью, пока рукоятка не уперлась в мои складки снаружи.

— Слишком туго, Элания, — его голос дрогнул, хриплый от возбуждения. — Ты такая узкая... такая горячая внутри. Чувствуешь, как я тебя заполняю? Не мной — моим инструментом. Это унижение, да? Ты ненавидишь меня за это.

Я ненавидела. Боже, как я ненавидела. Слезы катились по щекам, смешиваясь с грязью, а тело дрожало от холода и боли. Но... под этой болью, под страхом, что он сломает меня навсегда, начало проступать что-то другое. Предательское тепло. Когда он начал двигать зонтом — медленно вытаскивая почти полностью, чтобы потом войти снова, глубже, жестче — шорох плотной ткани о влажные стенки отдавался во мне вибрацией, которая заставляла бедра невольно подрагивать.

Каждый толчок был методичным, точным: он крутил рукоятку, раздвигая меня шире, надавливая на чувствительные точки внутри, которые я сама едва знала. Холод металла контрастировал с жаром моего тела — я чувствовала, как становлюсь мокрее, как смазка предательски облегчает скольжение, позволяя ему входить быстрее, глубже. Звук был отвратительным: влажный, чавкающий, эхом отдающийся в тишине леса, словно лес сам смеялся надо мной.

— Слышишь это? — прошептал он, наклоняясь ближе, его маска почти касалась моего лица. Горячее дыхание обжигало кожу. — Это твое тело сдается. Ты течешь для меня, Незабудка. Даже через зонт.

Я зажмурилась, кусая губы до крови, чтобы не застонать. Мне было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Я боялась его, ненавидела до дрожи в костях, но тело... тело реагировало. Каждый раз, когда он входил глубоко, рукоятка терлась о клитор снаружи, посылая искры удовольствия сквозь боль. Внутри всё натянулось, как струна: мышцы начали пульсировать вокруг холодного стержня, сжимая его в ритме, который я не контролировала.

Его свободная рука в черной перчатке легла на мое бедро, грубо раздвигая шире, а большой палец нашел клитор — набухший, чувствительный, предательски готовый. Он начал тереть его круговыми движениями: жестко, настойчиво, в такт толчкам зонта. Контраст был невыносимым — ледяной холод внутри, обжигающий жар снаружи. Я задыхалась, выгибаясь навстречу, ногти впивались в его предплечья не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, требуя больше.

— Ты ждешь этого, да? — его голос сорвался на рык. — Ненавидишь меня... но хочешь кончить. Скажи это, Элания. Признайся.

Я молчала, всхлипывая, но тело кричало за меня. Ритм ускорился: зонт входил резко, глубоко, рукоятка билась о складки с влажным шлепком, палец тер клитор без пощады. Внутри всё сжалось, волна нарастала — болезненная, унизительная, но такая сладкая. Я ненавидела себя за это. Стыд жгал сильнее оргазма: как я могла? На грязной земле, под его маской, с этим бездушным предметом внутри...

Последний толчок — самый грубый, до упора — и резкое нажатие пальца сломали меня. Крик вырвался сам, громкий, раздирающий: оргазм накрыл жестоко, заставляя мышцы судорожно сжимать зонт, выгибаться в дуге, пока перед глазами взрывались красные искры. Волны удовольствия прокатывались одна за другой, смешиваясь с болью, с унижением, с ненавистью. Я кончала на его зонте, голая в лесу, и это было самым постыдным признанием.

Когда он медленно извлек его — с влажным, предательским звуком — я осталась лежать, дрожащая, опустошенная. Между ног пульсировала пустота, смешанная с болью и остатками тепла. Стыд накрыл меня удушающей волной: мне понравилось. Несмотря на страх, на ненависть, на всё — понравилось. И он знал.

Он встал, стряхивая капли с зонта, и посмотрел сверху вниз. — Теперь ты поняла, моя собственность? — прошептал он.
Я не могла смотреть ему в глаза. Только прижалась к его теплу, сломленная, и слушала стук зонта о землю по пути домой — ритм, который теперь будет преследовать меня в кошмарах...
и в тайных желаниях.
Он набросил на мои плечи свою тяжелую спортивную куртку, пахнущую озоном и лесом. Я не могла даже стоять, ноги были словно из ваты. Он подхватил меня на руки, как сломанную, выброшенную куклу.
Стук его зонта о камни на обратном пути звучал в моей голове как ритм похоронного марша по моей свободе. Каждое соприкосновение металла с землей напоминало мне о том, что он сделал внутри меня.