ИМЯ ДЬЯВОЛА
Четыре часа утра. Самое глухое, мертвенное время, когда тьма становится наиболее плотной перед тем, как окончательно сдаться рассвету. Я не смогла больше оставаться в душной спальне. Стены давили, а тишина в ушах превратилась в издевательский шепот.
Спускаясь по лестнице на дрожащих ногах, я надеялась найти на кухне хотя бы стакан ледяной воды, чтобы унять пожар в горле. Но, едва ступив на последнюю ступеньку, я замерла. Воздух в холле изменился. Он стал густым, тяжелым, пропитанным запахом дорогого бурбона и того самого озона, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня со смертью моей свободы.
Он был там.
Он сидел за кухонным столом, прямо в центре моей маленькой крепости. Маски волка на нем не было — она лежала рядом на полированном дереве, скалясь в пустоту белыми зубами. Но я всё равно не могла видеть его лица: он сидел спиной к окну, и его силуэт полностью поглощала тень. Только тусклый свет индикатора на плите выхватывал его широкие плечи и сильные кисти рук.
В правой руке он держал стакан, в котором лениво перекатывались кубики льда, ударяясь о стекло с тем самым ритмичным звуком, который преследовал меня всю ночь. А в левой...
В левой он крутил цветок. Одинокую, изломанную незабудку.
Он вращал её между длинными, тонкими пальцами — теми самыми пальцами, которые вчера сжимали мои запястья в грязи. Он делал это медленно, почти нежно, и в этом жесте было больше угрозы, чем в его зонте-трости. Цветку не место было в этих руках. Он выглядел слишком хрупким, слишком живым на фоне его черного спортивного костюма.
Я стояла в тени коридора, боясь пошевелиться. Моё сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
— Ты долго спускалась, Элания, — его голос прорезал тишину, как лезвие бритвы — тихий, хриплый, лишенный всякой эмоциональности. — Я уже начал думать, что ты решила проспать наш завтрак.
Он не обернулся. Ему не нужно было видеть меня глазами — он чувствовал моё присутствие каждой клеткой своей кожи.
— Зачем ты здесь? — мой голос сорвался, прозвучав жалко и тонко. — Ты ведь ушел. Ты бросил меня на крыльце.
Он сделал глоток бурбона, и я услышала, как лед снова звякнул о стекло.
— Я никогда не ухожу насовсем, Незабудка. Я просто даю тебе время осознать масштаб своего положения. Одиночество — лучший учитель послушания. Ты ведь написала об этом в своем дневнике, верно? Про «пустое место» без меня?
Я похолодела. Значит, он всё-таки залез в мой ноутбук. Мои сокровенные мысли, мои крики о помощи — всё это теперь принадлежало ему.
— Ты урод... — прошептала я, чувствуя, как слезы ярости закипают в глазах.
Он наконец медленно повернул голову. Я всё еще не видела черт его лица, только очертания волевого подбородка и блеск глаз в темноте.
— Иди сюда, — приказал он. Это не было криком, но сила этого приказа буквально толкнула меня в спину.
Я сделала несколько шагов к столу, останавливаясь на безопасном расстоянии. Он поднял руку с цветком и поднес его к свету. Одним резким движением большого пальца он оторвал лепесток. Потом еще один. Синие крупицы падали на стол, как капли крови.
— Посмотри на этот цветок, Элания, — он снова заговорил, и в его тоне прорезалась пугающая страсть. — Он красив только тогда, когда он в моих руках. Когда я позволяю ему цвести. Если я захочу — я разотру его в пыль. Так же, как я сделал с твоим маленьким планом побега.
Он поставил стакан на стол и встал. Он был огромным в этой тесной кухне. Без своего зонта он казался еще более опасным — теперь между нами не было никакой преграды, только воздух, пропитанный алкоголем и моим страхом.
— Вчера в лесу... — он начал подходить ко мне, и я невольно попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену. — Вчера в лесу я показал тебе твое место. Ты думала, что нож даст тебе силу? Сила — это не кусок стали, Незабудка. Сила — это когда ты не можешь дышать, потому что я нахожусь в одной комнате с тобой.
Он подошел вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Его рука поднялась, и я зажмурилась, ожидая удара или нового наказания. Но вместо этого он коснулся моей щеки тем самым изуродованным цветком. Шершавые стебли и остатки лепестков оцарапали кожу.
— Я вижу тебя, Элания, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу так близко, что наши дыхания смешались. — Я вижу каждую твою мысль. Каждую твою попытку быть храброй. И я обещаю тебе... эта игра не закончится, пока от этой храбрости не останется ничего, кроме пепла, который я буду вдыхать.
Он резко сжал ладонь, раздавливая остатки незабудки в кулаке. Синий сок пачкал его черную перчатку.
— Садись, — он указал на стул, на котором сидел сам. — Ты приготовишь мне кофе. И на этот раз ты будешь смотреть мне в глаза, когда будешь его подавать.
Я посмотрела на него в упор, пытаясь рассмотреть его лицо, но он намеренно оставался в тени. Всё, что я видела — это его взгляд. Один глаз, холодный и расчетливый, и другой — темный, как бездна.
Это был мой новый рассвет. В четыре утра, на кухне, пропахшей бурбоном и раздавленными цветами, под присмотром человека, который знал мой дневник наизусть.
Воздух на кухне казался густым, как патока. Каждое мое движение отзывалось звоном в ушах. Я стояла у плиты, спиной к нему, и чувствовала его взгляд — тяжелый, физически ощутимый, он словно скользил по моим лопаткам, заставляя кожу покрываться инеем.
В четыре утра мир за окном замер, но здесь, в четырех стенах, кипела тихая буря.
Я насыпала кофе. Аромат зерен, обычно такой уютный и домашний, сейчас казался чужим, неуместным.
— Зачем тебе это? — мой голос прозвучал глухо, я даже не узнала его. — Зачем тебе мой кофе? Ты ведь можешь получить всё, что угодно. Ты можешь купить этот дом, эту гору, этот город. Зачем тебе заставлять меня прислуживать тебе в четыре часа утра?
Я услышала, как он пошевелился на стуле. Скрип дерева отозвался болью в моих натянутых нервах.
— Ты не понимаешь, Незабудка, — его голос, низкий и хриплый от алкоголя, раздался совсем близко. — Купить вещь — это скучно. Но заставить живое существо подчиниться твоей воле, когда оно тебя ненавидит... это искусство. Кофе, приготовленный твоими дрожащими руками, вкуснее самого дорогого вина в мире. Потому что в нем — твоя покорность.
Я обернулась, не выдержав. Турка осталась на огне. Я посмотрела в ту сторону, где он сидел, утопая в тени. Маска волка на столе скалилась, отражая слабый свет.
— Мы ведь... мы ведь теперь не чужие люди, — я запнулась, вспомнив холод его зонта и лесную грязь. — После всего, что ты сделал... после того, как ты вошел в мою жизнь, в мой дом, в моё... тело. Скажи мне хотя бы, как тебя зовут.
Тишина, последовавшая за моим вопросом, была настолько долгой, что я услышала, как закипает вода. Пузырьки воздуха лопались, предвещая неизбежное.
— Имя? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Зачем тебе имя, Элания? В твоем дневнике ты называешь меня Хищником. В своих кошмарах — монстром. Зачем тебе человеческое имя для того, кто лишил тебя всего человеческого?
— Потому что я хочу знать, кого мне проклинать, — я сделала шаг вперед, сжимая кулаки. — Я хочу знать, кто стоит за этим цифровым адом. Ты знаешь обо мне всё. Ты читал мои самые сокровенные мысли в ноутбуке. Ты знаешь вкус моих слез. Это несправедливо.
Он медленно поднялся со стула. Его фигура перекрыла свет от индикаторов, погрузив кухню в полную тьму. Он шел ко мне медленно, размеренно. Каждый его шаг по старым половицам отдавался в моем позвоночнике.
— Справедливость — это концепция для слабых, — он остановился в шаге от меня. Я чувствовала запах бурбона, смешанный с ароматом свежего кофе и чего-то еще... опасного, манящего. — Но раз ты так просишь... раз ты считаешь, что мы стали «близкими»...
Он протянул руку и коснулся пряди моих волос, накручивая её на палец. Его перчатка была шершавой и холодной.
— Зови меня Рейвен, — прошептал он, склонившись к моему уху. — Рейвен. Как птица, которая предвещает смерть. Как тень, которая накрывает тебя крыльями, когда ты меньше всего этого ждешь.
— Рейвен... — я повторила это имя, пробуя его на вкус. Оно было коротким, острым, как удар кинжала. — Это твое настоящее имя?
— В моем мире нет ничего настоящего, кроме боли и власти, — он резко отпустил мои волосы и схватил турку с плиты прямо за горячий металл, словно не чувствуя жара. — Кофе убегает, Незабудка. Ты отвлекаешься.
Он налил темную, густую жидкость в чашку, не пролив ни капли, несмотря на то, что в комнате было почти темно. Затем он подтолкнул чашку ко мне по столешнице.
— Пей, — приказал он.
— Но я готовила его для тебя... — я растерянно посмотрела на пар, поднимающийся от черной глади.
— Я хочу видеть, как ты будешь пить его под моим присмотром. Я хочу видеть, как ты обжигаешь губы, пытаясь угодить мне.
Я взяла чашку. Керамика обжигала пальцы, но я не смела её поставить. Я сделала глоток. Горько. Невыносимо горько, как и всё, что происходило со мной последние дни. Рейвен стоял напротив, и теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я начала различать его лицо.
Его скулы были острыми, как скалы Хайленда. Губы — тонкие, плотно сжатые. Но глаза... боже, его глаза. Один действительно был темным, почти черным, а другой — пронзительно-серым, как грозовое небо. В них не было безумия, в них была расчетливая, ледяная уверенность в своей правоте.
— Теперь ты знаешь моё имя, Элания Фрост, — произнес он, и в его голосе проскользнула странная нотка — не то удовлетворение, не то предупреждение. — Но помни: имя не дает тебе власти надо мной. Оно лишь связывает нас еще крепче. Теперь ты не просто жертва анонимного сталкера. Ты — избранница Рейвена. А я никогда не отпускаю то, что выбрал.
Он протянул руку и большим пальцем стер каплю кофе с моего подбородка. Его прикосновение было почти ласковым, и это испугало меня больше, чем его вчерашняя жестокость в лесу.
— Иди к себе, — он указал на лестницу. — Солнце встает. Мне нужно закончить дела в твоем дневнике. Там есть пара записей, которые мне особенно не понравились. Мы обсудим их позже.
Я попятилась, не сводя с него глаз. Рейвен. Теперь у моего кошмара было имя. И от этого он стал только реальнее. Я поднималась в спальню, чувствуя, как имя «Рейвен» пульсирует в моей голове в такт шагам.
Я заперлась в комнате, но знала, что замок — это лишь шутка. Он был там, внизу, в моем доме, пил мой кофе и читал мою душу. И самое страшное было в том, что когда я произносила его имя в темноте, моё сердце предательски ускоряло бег.