КРОВНЫЕ УЗЫ

Прошло несколько часов с того момента, как я узнала его имя. В спальне было душно, несмотря на холодный ветер за окном. Я сидела на кровати, обняв колени, и смотрела, как солнечные лучи медленно ползут по пыльному ковру. Десять утра. Дом казался застывшим в янтаре, пока тишину не разорвал резкий звук — визг тормозов на гравии и хлопок автомобильной двери.
Я вздрогнула. Неужели полиция? Или дядя?
— Рейвен! Ты что, черт возьми, здесь забыл?! — раздался до боли знакомый женский голос с первого этажа.
Мое сердце совершило кувырок. Кэт. Это была Кэт. Моя единственная подруга, мой единственный якорь в этом безумии. Она приехала спасти меня! Я сорвалась с места, игнорируя боль в ногах, и бросилась к лестнице.
— Кэт! Кэт, я здесь! — закричала я, выбегая на лестничную площадку.
Но то, что я увидела внизу, заставило меня замереть на месте.
Кэт стояла в дверях, тяжело дыша, её глаза метали молнии. А Рейвен... он даже не встал. Он всё так же сидел за столом, расслабленно откинувшись на спинку стула, и крутил в руках пустой стакан из-под бурбона. На его губах расцвела та самая ядовитая, ленивая ухмылка, которую я научилась ненавидеть.
— Привет, сестренка, — бросил он, и в его голосе было столько издевки, что меня обдало холодом. — Ты как раз вовремя. Кофе еще теплый.
Сестренка?
Я медленно спускалась по ступеням, чувствуя, как мир вокруг меня рушится, превращаясь в груду обломков. Кэт посмотрела на меня — в её глазах было замешательство и... страх? Нет, это было что-то другое. Вина.
— Эл, я... я не знала, что он здесь, — начала она, делая шаг ко мне. — Я знала, что он ищет тебя, но не думала, что он...
— Троюродный брат, Элания, — перебил её Рейвен, смакуя каждое слово. — Мы с Кэт не очень ладим, как ты могла заметить, но кровь — штука упрямая. Она всегда приводит к семейным тайнам.
Я остановилась на последней ступени. Двенадцать лет. Двенадцать лет мы были неразлучны. Первый класс, общая парта, секреты под одеялом, поступление в Академию... Всё это время я думала, что она мой единственный союзник.
— Двенадцать лет, Кэт, — мой голос был пугающе спокойным. Это было спокойствие человека, который только что увидел свою казнь. — Мы сидели за одной партой. Ты была в моей жизни дольше, чем кто-либо другой. И всё это время ты знала, кто он? Ты знала, что он делает со мной в Лондоне, в Эдинбурге?
— Эл, послушай! — Кэт попыталась подойти ближе, её лицо исказилось отчаянием. — Я не знала, что это он твой сталкер! Я знала, что Рейвен помешан на какой-то девушке из университета, но он никогда не называл имени! Мы не общаемся, наши семьи враждуют...
— Хватит! — мой крик ударил в стены кухни, заставив посуду в шкафу звякнуть.
Всё то отчаяние, вся боль лесной ночи, всё унижение от зонта — всё это выплеснулось наружу в одном яростном потоке.
— Ты — как мышь, Кэт! — я задыхалась от слов. — Тихая, незаметная мышь, которая всё это время жила в моей норе и грызла мои стены! Ты знала, как я боюсь. Ты видела мои слезы вчера вечером, когда мы ели эти чертовы маршмеллоу! Ты приехала сюда, чтобы «прикрывать» меня, или чтобы доложить ему координаты?!
— Элания, клянусь, я приехала, потому что волновалась! — Кэт сорвалась на плач, но мне было всё равно.
— Убирайся, — отрезала я. — Убирайся из этого дома. Убирайся из моей жизни. Иди к своим «кровным узам», иди к своему брату-психопату! 12 лет дружбы... ты стерла их в пыль за одну ночь. Ты для меня мертва, Кэт. Хуже, чем мертва. Ты — предательница.
Кэт застыла, её лицо побледнело. Она перевела взгляд на Рейвена, который наблюдал за этой сценой с нескрываемым удовольствием, словно смотрел захватывающий спектакль.
— Рейвен, что ты с ней сделал? — прошептала она.
Он встал, медленно поправляя манжеты. Его взгляд скользнул по мне, и я увидела в нем холодное пламя.
— Я сделал её своей, Кэт, — ответил он, подходя ко мне и по-хозяйски кладя руку мне на плечо. — А теперь, как и сказала Элания... убирайся. Нам с моей Незабудкой нужно закончить семейный ужин.
Кэт постояла еще секунду, её губы дрожали, но под моим ледяным взглядом она развернулась и почти выбежала из дома. Я слышала, как зарычал мотор её машины, как гравий брызнул из-под колес.
В доме снова наступила тишина. Но это была другая тишина — в ней больше не было надежды на спасение.
Я стояла, не шевелясь, чувствуя тяжесть его руки на своем плече. Я была одна. Совершенно одна в этом мире, лицом к лицу с монстром, который отобрал у меня даже прошлое.
— Ну вот, — прошептал Рейвен мне в макушку. — Теперь, когда лишние люди ушли... может, вернемся к твоему дневнику? Мне очень хочется узнать, что ты напишешь о сегодняшнем утре.
Я закрыла глаза. Кэт уехала, забрав с собой последние остатки моей прежней жизни. Теперь в моем мире остался только Рейвен. И его зонт, прислоненный к столу, как символ моего вечного плена.

Этот момент затишья был похож на затишье перед казнью. Зонт, прислоненный к столу, отбрасывал длинную, тонкую тень, которая, казалось, перерезала кухню пополам. Я смотрела на этот лакированный металл и видела в нем свое отражение — искаженное, бледное, сломленное.
Рейвен убрал руку с моего плеча, и мне на мгновение стало холодно, словно у меня отняли единственный источник тепла, пусть этот тепло и исходило от раскаленной лавы. Он прошел к окну, наблюдая за оседающей пылью на дороге, где только что скрылась машина Кэт.
— Предательство — это фильтр, Незабудка, — произнес он, не оборачиваясь. — Оно отсеивает мусор, оставляя только то, что действительно имеет ценность. Теперь ты чиста. У тебя нет никого, кроме меня. Никаких привязанностей, никаких обязательств перед призраками прошлого. Только ты и я.
Он подошел к столу, взял свою маску и зонт. Я сжалась, ожидая, что сейчас он снова прикажет мне раздеться или потащит в лес, чтобы закрепить урок. Но Рейвен лишь поправил воротник своей куртки и посмотрел на меня своим странным, двухцветным взглядом.
— Мне нужно уехать, Элания. Дела в городе не ждут, а твой маленький побег и так отнял у меня слишком много времени.
Я не верила своим ушам. Уехать? Он просто оставит меня здесь после всего?
— Ты... ты уезжаешь? — мой голос дрогнул.
— Не обольщайся, — он подошел вплотную, обдавая меня запахом бурбона и холодного металла. — Ты никуда не уйдешь. Я заблокировал все выходы из долины. Егерь на посту знает, что если ты появишься на дороге, тебя нужно вернуть в этот дом. Телефон ты сама разбила, а ноутбук... что ж, я оставил тебе доступ только к текстовому редактору. Пиши. Выплескивай свою ярость на бумагу. Мне будет что почитать, когда я вернусь.
Он коснулся моего подбородка костяшками пальцев, почти нежно, но я видела, как в его глазах вспыхнуло темное пламя.
— У тебя есть две недели, Незабудка. Две недели, чтобы привыкнуть к мысли, что твоя жизнь в Хайленде — это не каникулы. Это твоя новая реальность. Подумай о том, что я сделал с тобой в лесу. Почувствуй этот холод снова, если решишь ослушаться.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Я слышала, как взревел мотор его внедорожника, как гравий в последний раз хрустнул под тяжелыми шинами. А потом наступила тишина.
Та самая тишина, о которой я мечтала в Эдинбурге, но теперь она была другой. Она была ядовитой.
Я осталась одна в пустом доме, с разбитым сердцем и телом, которое всё еще помнило вес его зонта.
Я стояла посреди кухни, не в силах пошевелиться, пока звук его мотора не растворился в бесконечности гор. Дом, который когда-то принадлежал моему дяде, внезапно стал огромным, гулким и совершенно чужим. Каждая половица, каждый предмет мебели теперь казались оскверненными его присутствием, его запахом, его властью.
Я посмотрела на стол. Там всё еще стояла чашка с недопитым кофе — горьким, как моё нынешнее существование. Рядом лежала раздавленная незабудка, синие лепестки которой уже начали чернеть и сворачиваться.
— Две недели... — прошептала я, и мой голос утонул в пустых комнатах.
Он оставил меня не одну. Он оставил меня с ним внутри. Каждый раз, когда я присаживалась, я чувствовала фантомную тяжесть его тела. Каждый раз, когда ветер хлопал ставней, мне мерещился стук его зонта. Рейвен знал, что делает. Он не просто запер меня в доме, он запер меня в моей собственной голове.
Я прошла в гостиную и посмотрела на свой мольберт. Холст был девственно чист, но я знала, что не смогу нарисовать на нем ничего, кроме маски волка или черных, перекрученных виноградных лоз. Моё творчество, моя единственная отдушина, теперь тоже принадлежало ему.
Я подошла к окну. Туман снова начал спускаться с гор, окутывая дом серой ватой. Я была отрезана от мира. Егерь на посту, заблокированные дороги... Рейвен превратил Хайленд в мою личную камеру пыток, где палачом была тишина.
Я подняла с пола куртку, которую он набросил на меня в лесу. Она всё еще хранила его запах — озон, кожа и дорогой табак. Я должна была сжечь её в камине, растоптать, выбросить... но вместо этого я прижала её к лицу и зарыдала. Не от любви, нет. От ужаса перед тем, что теперь это — мой единственный физический контакт с реальностью.
Две недели тишины. Четырнадцать дней ожидания его возвращения. Я поняла, что это и есть настоящий ад: когда ты ненавидишь своего мучителя, но боишься остаться без него в пустоте, которую он сам же и создал.
Я села за ноутбук. Пальцы зависли над клавишами.
«День первый», — напечатала я. — «Я всё еще чувствую холод металла. И я начинаю забывать, как звучит мой собственный смех».