К НЕСЧАСТЬЮ, Я ПОНЯЛ
Дорога домой сегодня казалась бесконечной. Я остановился у старой детской площадки, зажатой между типовыми парижскими домами. Тяжело вздохнул, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает легкие. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось — там меня теперь даже Бонни не ждет.
Да, я оставил хомяка в мастерской. Точнее, меня заставили это сделать под угрозой тотального уничтожения моего имущества. Я до сих пор слышал в голове звонкий, возмущенный голос Амиры. Она стояла тогда, уперев руки в бока, и тыкала пальцем в клетку с этим крошечным пушистым комочком:
— Если этой хромосомы завтра здесь не будет, твои картины полетят в окно! Прямо на мостовую! Я всё выкину, ясно тебе?
Я невольно усмехнулся, глядя под ноги. Вспомнил, как она взбесилась, когда узнала, почему я назвал её Бонни. Её лицо тогда пошло красными пятнами, а глаза метали настоящие молнии. Обозвала меня ослом. Сам факт того, что меня оскорбили, меня совершенно не задел — я и не такое слышал. Но то, как резко и искренне она это прокричала... у меня чуть сердце не остановилось от неожиданности. В этой девчонке энергии больше, чем во всей электросети Парижа.
А теперь Бонни-хомяк и Бонни-человек, кажется, заключили союз. Чую, атак с их стороны теперь станет вдвое больше. И, самое странное, эта мысль не вызывала у меня раздражения. Скорее... странное тепло где-то под ребрами.
Я подошел к качелям и сел. Цепи жалобно и тонко скрипнули. Эти маленькие сиденья явно не были рассчитаны на парней моего роста. Я уперся локтями в колени, свесил голову и начал мерно качаться, не отрывая подошв от земли. Скрип-скрип. Скрип-скрип.
Я снова вдохнул этот парижский воздух. Он был колким, почти ледяным, отчего в голове на мгновение прояснилось, а потом поплыло. Как же давно я не позволял себе просто замечать. Смотреть, как дрожит свет в старом фонаре. Чувствовать чистоту вечера. Разглядывать звезды, которые то и дело прятались за облаками.
Кажется, я вот так, ни о чем не думая, не сидел года два. С того самого дня, как позорно сбежал из Квинса, оставив за спиной всё, что считал важным. Оставив Софию.
Я резко затормозил, впахиваясь кроссовками в песок. София. Это имя ударило под дых, но... как-то глухо. Я поймал себя на пугающей мысли: я так давно не вспоминал её. Я начал забывать черты её лица, запах её духов, тон её голоса. И самое странное — когда я вызвал её образ в памяти сейчас, меня не захлестнула привычная волна удушающей боли. Я не провалился в ту черную яму грусти, в которой жил месяцами.