ЗА СЕБЯ И СВОЮ ЛИЧНОСТЬ
Майкл
— Добавь полумесяц и свечение вокруг него, — голос Амиры прозвучал.
Она стояла, склонившись над моей картиной — воплощением моего внутреннего состояния. На холсте было изображено ночное поле. Небо, усеянное мелкой россыпью звезд, казалось бесконечным, но при этом давящим. Далекие, почти черные тучи сгущались на горизонте, обещая скорый ливень. Поле, покрытое шелковистой травой, прогибалось под невидимым весом ветра, будто вздыхая. Вся картина дышала мрачной, обреченной красотой. Идеальное отражение меня.
Я не смотрел на Амиру. Я не мог посмотреть на неё. Не мог, потому что боялся увидеть в её глазах подтверждение словам матери. Боялся, что этот нелепый хаос внутри меня станет виден ей, и тогда я окончательно сдамся.
— Вообще-то, это твоя работа — исправлять и добавлять, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, продолжая смотреть на холст, избегая её взгляда. Чувствовал, как напряжены мои плечи.
Похоже, Амира почувствовала, что что-то не так. Её проницательность иногда была невыносимой.
— Ты какой-то дёрганный, — вынесла она свой вердикт, не требующий оспаривания.
— Нормальный, — отрезал я, словно маленький ребенок, которого поймали за чем-то запретным.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Да.
— Тогда почему надел футболку наоборот? — спросила она, и в её голосе прозвучали нотки ехидства.
Я напрягся. Мозг лихорадочно искал оправдание.
— Опаздывал! — выпалил я, не подумав.
— Ага, — она щёлкнула пальцами прямо у моего уха. — Врёшь ты. Футболка надета правильно.
Я дёрнулся. Механически опустил взгляд. И правда. Чёртова футболка была надета как положено. Поймали меня на живца, как глупую рыбу. Конечно, я дёрганный. Во мне сейчас два Майкла боролись насмерть, и это был хаус.
«София! Только София!»— кричал один, пытаясь удержать ускользающий образ прошлой боли.
«Нет, Бонни! Твоя Бонни! Её сумасшествие, её смех!»— огрызался второй, принося в мою мёртвую жизнь что-то яркое и пугающе живое.
*София. Бонни! Нравится? Не нравится? Да. Нет. Нравится!*
— Майкл? — её голос вырвал меня из этого внутреннего хаоса, и я вздрогнул.
— Не нравится! — ляпнул я, выплюнув первое, что пришло на ум, пытаясь заглушить этот внутренний спор. Придурок. Идиот. Дубина. Я посмотрел на Амиру. Она стояла, ничего не подозревая о моей внутренней битве, её взгляд был прикован к картине.
— Ладно, не нравится — не рисуй, — ответила она, кивая на холст, и в её голосе проскользнула лёгкая обида. — Не надо было кричать. Не хочешь луну — придумай что-нибудь другое. Орать-то зачем? — Она отошла к своей картине, отвернувшись от меня.