глава 2

Когда я переступила порог покоев брата, лицо мое, должно быть, являло собою бледность самой смерти. Я не нашла в себе сил для приветствия; безмолвно, точно безжизненная тень, я опустилась на его постель и замерла, не способная вымолвить ни единого слова. Кристиан же, наделенный редкой и чуткой проницательностью, не стал терзать мою израненную душу расспросами и нарушать это тягостное безмолвие. Он лишь безмолвно привлек меня к себе, укрывая в надежных, спасительных объятиях.
Я лежала неподвижно, уставившись в беспросветный мрак потолка, и считала судорожные удары собственного сердца, которые в этой тишине казались оглушительно громкими, подобно погребальному набату. Натянув тяжелое одеяло по самые уши, я отчаянно пыталась отгородиться от навязчивых остатков тех постыдных звуков, но поглотившая комнату тишина теперь казалась еще более зловещей и душной. Внутри меня, раздирая грудь, росло странное, горькое чувство: удушающая смесь стыдливой неловкости, неизбывной обиды и... какого-то глухого, бесприютного одиночества. Казалось, меня безжалостно заперли снаружи чужого, недоступного мне мира страстей, оставив один на один с этой ободранной до крови, обнаженной реальностью нашего разрушающегося дома.
Завтра наступит утро. Завтра мне неизбежно придется смотреть в глаза Мариэтте и её загадочному испанцу. Придется нацепить привычную маску покорности и делать вид, будто ничего не произошло, будто мир остался прежним. Но как теперь стереть из памяти этот безумный, умоляющий шепот сестры, который, кажется, отныне навсегда въелся в эти проклятые, пропахшие лавандой стены? Убаюканная мерным дыханием Кристиана и согретая его безмолвной защитой, я в конце концов забылась тяжелым, лишенным сновидений сном, укрывшись в его объятиях от ночных кошмаров.
Но утро не принесло долгожданного исцеления.
Когда первые лучи бледного, холодного солнца Бретани пробились сквозь тяжелые гардины, я открыла глаза. Постель рядом со мной уже остыла — брат покинул свои покои, оставив меня наедине с рождающимся днем. И в ту же секунду, стоило утренней тишине сомкнуться надо мной, безжалостное эхо вчерашнего шепота вновь зазвучало в ушах. Прошло несколько часов, но этот сдавленный, лихорадочный крик сестры всё еще стоял в сознании, оставляя на коже липкое, глубоко неприятное ощущение присутствия чего-то тайного, греховного. Чужая, порочная близость, к которой я не должна была прикасаться даже самым краем слуха, точно осквернила меня саму.
Охваченная удушающим стыдом, я поспешила обратно в свои комнаты. Желание смыть с себя этот липкий морок стало невыносимым, почти безумным. Я приказала Марлен немедленно приготовить ванну. Опустившись в обжигающую воду, я принялась нещадно тереть кожу, глупо надеясь, что горячие струи и густой лавандовый пар смогут очистить не только тело, но и память, освободив меня от постыдной тайны, запертой в коридорах Кер-Морвена.