глава 3

Вечер опустился на Кер-Морвен незаметно. Последние лучи солнца давно утонули в холодном бретонском море, и теперь лишь дрожащие языки пламени в канделябрах лениво боролись с наступавшей темнотой. Дом вновь погрузился в ту странную, гнетущую тишину, которая всегда казалась мне живым существом: она таилась в длинных коридорах, пряталась за тяжелыми дубовыми дверями, скользила по высоким сводам, словно сама усадьба не спала, а лишь терпеливо наблюдала за каждым из нас. Мы с Кристианом почти не виделись после нашего разговора на утесе. Вернее сказать, виделись — за завтраком, во время полуденного чаепития, случайно сталкивались в галереях, — но это были лишь мимолетные встречи. Брат словно намеренно избегал оставаться со мной наедине. Стоило нашим взглядам встретиться, как он неизменно находил повод удалиться: то отец призывал его в лабораторию, то появлялись какие-то письма из Парижа, то он попросту ссылался на усталость. Прежде подобное никогда не случалось. Между нами не существовало тайн. По крайней мере, мне всегда хотелось в это верить. Но слова, произнесенные им в заброшенном доме смотрителя, не оставляли меня в покое: «Есть вещи, маленькая... о которых в этом доме предпочитают молчать». Что это были за вещи? Почему он не пожелал открыть их именно мне? И почему, произнеся их, он выглядел так, словно сожалел о каждом сказанном слове? Я тщетно старалась убедить себя, что брат лишь хотел уберечь меня от ненужных тревог. Однако чем усерднее я искала этому объяснение, тем настойчивее сердце подсказывало обратное. Он боялся. И, что было страшнее всего, боялся не за себя.