Глава 15

     Ее иногда мучил кошмарный сон: она приговорена к сожжению на костре. Из всех фильмов ужасов, что она пересмотрела, этот эпизод произвел на нее незабываемое впечатление. И фильм-то был посредственный – «Сайлент Хилл». Женщину привязали к лестнице и медленно подтаскивали к костру, пока кожа не начала пузыриться и в огне не расплавилось ее красивое лицо.
Четыре шага. Пять.
     Это хуже костра.
     Огонь, по крайней мере, мгновенно разогревает кровь до такой степени, что белки сворачиваются, останавливается сердце и быстро наступает смерть. А этот дождь медленно прогрызает кожу, связки, сухожилия, мышцы, и боль такая, что она даже не представляла, что это возможно.
Шесть шагов, семь.
     Серебристый тейп на ее руках растворился и превратился в пронизанную тонкими нитями, сползающую по руке кашицу. И волосы... вместо волос – тоже противно пахнущая неопрятная кашица, она текла по лицу и щекотала бы губы, если бы они у нее еще были. Кожа век распухла и закрыла глаза, и она уже ничего не видела, когда
сделала еще один шаг...
     ...и темнота перед ее глазами стала сначала красной, потом ярко-оранжевой, но это ненадолго: скоро дождь доберется и до глазных яблок, и тогда мрак станет полным и окончательным.
     Изабелла уже не владела своим телом, боль была такой чудовищной, что она уже ее не чувствовала, у нее уже не было нервных окончаний, чтобы воспринимать боль. Последнее, что она сделала, последнее усилие воли – закрыла глаза и увидела теплый летний день, толстяка в гавайской рубахе с клюшкой для минигольфа, его не менее толстую жену, крутящую в руке два белых мяча, и прыгающую на батуте тоненькую, как тростинка, девочку. Запах фритюра из киоска.
Фритюр.
     Вот оно – правильное слово. Фритюр. Не сожжена, а сварена в раскаленном масле. Отслоившаяся кожа, белые глаза...
     Изабелла посмотрела на свои руки – загорелая кожа, покрытая легким светлым пушком. Потрогала лицо: губы, скулы – все на месте, но отек исчез. Провела языком по губам и почувствовала слабый вкус соли.
     – О, дьявол...
     Изабелла открыла глаза.
     То самое место, где стояли их четыре кемпера. Но их нет, они исчезли, и ничто не появилось на их месте. Она посмотрела на свои обутые в сандалии ноги и увидела, что они покрыты пеплом. Оказывается, она стоит на огороженной камнями круглой площадке для общественного гриля.
     Посмотрели бы на нее остальные – известная фотомодель стоит в куче золы и пытается понять, что с ней произошло. Но странно – кругом полно народа, а на нее никто даже не смотрит. Словно бы она невидима.
     А может быть, так и есть. Такое предположение ничуть не более странно, чем все, что произошло в этот день.
     Она посмотрела на девочку-былинку. Та без устали прыгала на батуте и радостно хлопала в ладоши. Внезапно повернула голову и с интересом посмотрела на Изабеллу. Их глаза на секунду встретились, после чего девочка отвернулась и продолжала прыгать с еще большим усердием.
     Нет, не невидима.
     Люди могут ее видеть, но не хотят. Сознательно или бессознательно. Как будто ее присутствие здесь неуместно, как присутствие какого-нибудь вонючего, опустившегося наркомана. Но почему? Люди же смотрят на нее всегда, где бы она ни появилась.
     Она почесала предплечья. Откуда этот зуд? Посмотрела – на обеих руках засохшие корочки длинных, крестообразных порезов. Под обгрызенными ногтями застряли крошки свернувшейся крови. Одна из ран начала слегка кровоточить.
     К киоску идет тропинка. Изабелла повернулась на сто восемьдесят градусов – оказывается, тропинка начинается в роще. И еще одна, под прямым углом к первой, – начинается у озера, проходит через то место, где она стоит, и ведет в кемпинг.
     Она стоит на перекрестке, и раны на руках зудят.