Глава 1
1 глава
Майами никогда не спит. Это город, который живёт своей собственной, яркой и шумной жизнью. Днём солнце заливает его улицы расплавленным золотом, а ночью неоновые вывески отражаются в тёмной воде океана миллионами разноцветных искр. Пальмы качаются под тёплым бризом, музыка пульсирует за стеклянными дверями ресторанов, а люди улыбаются так, будто у них никогда ничего не болело. Для них боль — это что-то далёкое, что случается с теми, кто живёт севернее.В этом городе время течёт по-особенному: быстро для тех, кто спешит, и мучительно медленно для тех, кто ждёт.Николь Руссо принадлежала к тем, кто ждал. Хотя, глядя на неё, никто бы об этом не догадался.Она занимала кабинет на пятьдесят втором этаже стеклянной башни Руссо Холдингс — той самой, что возвышалась над Майами как символ власти, денег и безупречной деловой репутации. Из панорамных окон открывался вид на океан, который в лучах закатного солнца отливал медью и розовым. Но Николь не смотрела на океан. Она смотрела на фотографию в своём телефоне и медленно крутила в пальцах стакан с виски.Тяжёлый хрусталь, четыре кубика льда — она знала этот звук наизусть. Глухой, почти безжизненный звон, когда льдины сталкиваются друг с другом, не в силах разбиться.На снимке была девушка. Тёмные, густые волосы свободно спадали по плечам, мягкая улыбка трогала губы, а на левой щеке пряталась та самая ямочка, которую Николь любила целовать в темноте. У девушки были большие тёмно-карие глаза — выразительные, живые, полные искренности, которую так редко встретишь в мире больших денег. Она смеялась на этом фото — звонко, запрокинув голову, — и в этом смехе было столько тепла, что у Николь до сих пор сжималось сердце каждый раз, когда она открывала галерею.Зарина Кэмпбелл. Девушка, с которой она провела три года. Девушка, ради которой она, кажется, готова была сжечь весь этот город дотла. Девушка, которая два месяца назад сказала: «Я больше не люблю тебя» — и ушла.Николь помнила день, когда был сделан этот снимок. Воскресное утро на балконе их общей квартиры. Зарина в её старой футболке, которая была ей велика на два размера и постоянно сползала с плеча. Чашка чая в её тонких пальцах — у неё вечно мёрзли руки, даже когда за окном стояла тридцатиградусная жара. Лёгкий запах ванили и кокосового молока — её гель для душа, её шампунь, её кожа. Николь тогда засмеялась и сказала: «Не двигайся, я хочу запомнить тебя такой». Зарина обернулась через плечо, и в её глазах заплясали искры.— Какой? — спросила она.— Счастливой.Щелчок камеры. Один короткий звук, который запечатлел момент, ставший теперь единственным, что у неё осталось.Николь отключила экран. В тёмном стекле отразилось её собственное лицо: высокие, точеные скулы, строгая линия подбородка, безупречная осанка, которую не могли сломать даже самые изнурительные переговоры. Ей было двадцать пять, но выглядела она старше своих лет — не из-за внешности, а из-за того груза ответственности, который носила на плечах с тех пор, как отец передал ей компанию.Одевалась Николь исключительно в мужские костюмы — это была её броня, её униформа, её способ заявить миру: я здесь главная. Сегодня на ней был угольно-чёрный костюм-тройка из плотной матовой шерсти — пиджак с широкими, жёсткими плечами, глухо застёгнутый жилет, брюки с высокой посадкой. Под пиджаком — шёлковая рубашка, белая, с серебряными запонками на манжетах. На запястье — массивные швейцарские часы из белого золота на чёрном кожаном ремешке. Никакой женской бижутерии, никаких страз, никакого намёка на кокетство. Только строгость, только власть, только холод.Но верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты. Она позволяла себе эту маленькую слабость только наедине с собой — и с теми, кому доверяла.Таких людей было двое. Одна ушла два месяца назад. Вторая вошла в кабинет без стука.Ева Смит остановилась на пороге и окинула взглядом комнату. Полупустой стакан с подтаявшим льдом. Погасший телефон в руке. Плечи Николь, опущенные так, как они не опускались никогда при посторонних. Ева знала эту позу. Знала этот взгляд — устремлённый в одну точку, но ничего не видящий. Она работала с Николь уже пятнадцать лет — с тех самых пор, как они вместе начинали в почтовом отделе компании, ещё при старом Руссо. Тогда Николь не была наследницей империи. Она была просто дочерью босса, которая решила пройти весь путь с самого низа. Ева была рядом, когда Николь делала первые шаги в бизнесе. Была рядом, когда она влюбилась в стажёрку из отдела маркетинга — испуганную девушку в простой блузке, которая на собеседовании не могла связать двух слов от волнения. Была рядом, когда эта девушка ушла, оставив после себя только тишину.— Ты опять здесь одна, — сказала Ева. Это был не вопрос.Николь не пошевелилась.— Я не одна.Ложь, и обе это знали. Но Ева не стала спорить. Она закрыла за собой дверь, прошла по мягкому серому ковру и села в кресло — не напротив стола, а сбоку, ближе. Так садятся не подчинённые. Так садятся друзья.— Которую ночь, Ники?Имя, которым её называли только двое. Ева и... она. Николь на секунду прикрыла глаза, и Ева заметила, как дрогнули её пальцы, сжимавшие телефон.— Не считаю.— Я считала. Шестая.Николь ничего не ответила. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток. Виски был горьким — таким же горьким, как вчера, как неделю назад, как в тот первый вечер, когда она вернулась в пустой пентхаус и не нашла там никого, кроме тишины. Она пила его каждый вечер, но он не помогал. Просто давал чем-то занять руки.— Там слишком тихо, — сказала она наконец.Ева не переспросила. Она знала, о чём речь. О пентхаусе с панорамными окнами, где было слишком много пространства для одного человека. О спальне, где на спинке стула до сих пор висела футболка Зарины — простая, серая, которую Николь не могла убрать в шкаф. О кухне, где на холодильнике всё ещё красовался дурацкий магнит в виде розового фламинго, привезённый Зариной из Ки-Уэста три года назад. Николь тогда сказала: «Это самая безвкусная вещь, которую я видела». Зарина, ни секунды не думая, ответила: «Значит, он останется здесь навсегда». Фламинго остался. Зарина — нет.— Я не говорю «забудь», — сказала Ева. — Я не говорю «перестань любить». Я говорю — выдохни. Один раз. Сегодня.— А если я не хочу выдыхать?Ева подалась вперёд и оперлась локтями о колени. Её карие глаза смотрели на Николь с той особенной, спокойной теплотой, которую она редко позволяла себе показывать.— Тогда ты сгоришь. А ты нужна мне живая.В кабинете стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за стеной гудит система кондиционирования — низко, монотонно, словно далёкий прибой. Николь подняла глаза и встретилась с Евой взглядом. В этом взгляде было слишком много — вся боль, которую она не позволяла себе показать за эти два месяца. Вся любовь, которую она не могла выключить, как лампочку.Ева выдержала этот взгляд, не отводя глаз.— Ладно, — сказала Николь.— Правда?— Я постараюсь.— Этого достаточно. Для начала.Ева поднялась с кресла и направилась к двери. У порога она обернулась.— Телефон положи. Хотя бы на час. И если что — звони. В любое время.Она вышла, и дверь закрылась за ней с мягким, почти беззвучным щелчком. В кабинете снова стало тихо, но теперь эта тишина была чуть менее удушающей.