Глава 3. Пробуждение выбора

Сон пришёл стремительно, словно меня втащили в чужую память.

Я стояла посреди арены. Тысячи голосов сливались в единый гул, трибуны дрожали от аплодисментов. Воздух был густ от запаха огня и металла — следы битвы, которую я только что выиграла. На груди жгло от ран, но боль тонула в пьянящем ощущении победы: я снова была первой.

— Элария Дейвен, — раскатистый голос глашатая взмыл над ареной, — победительница турнира, удостоенная чести стать личным учеником Её Величества!

Толпа взревела. Мир захлебнулся в овациях.

И тогда я увидела её.

Императрица Элара сидела на троне в центре трибуны. Величественная, безмятежная, словно сама ночь, в венце из чёрного золота. Её взгляд пронзал меня, и мир склонялся перед её шагом, когда она поднялась.

В её руках сияла Сфера Желаний — пульсирующий кристалл, в котором переливались все цвета радуги. Моя награда. Моя мечта. Моя свобода.

Я шагнула вперёд, дрожа, и протянула руки.

— За смелость. За силу. За преданность, — её голос был тихим, но его слышали все. — Я дарю тебе это. Скажи своё желание.

Толпа ахнула. Я сжала Сферу в ладонях, и свет окутал меня, пробираясь под кожу, обещая исполнить сокровенное. Я шептала:

— Вернуться домой... туда, где мне место...

Сфера вспыхнула ослепительно. Воздух дрогнул, реальность поддалась моим словам. Время заколебалось, как треснувшее стекло.

Но потом оно остановилось.

Толпа застыла. Рёв арены оборвался. Искры от факелов замерли в воздухе. Всё превратилось в мраморный сон. Всё — кроме неё.

Элара спустилась с трибуны. Её шаги звучали в пустоте.

— Глупая девочка, — она дотронулась до Сферы. Свет послушно перелился в её ладони, как ручей в русло. — Ты и правда верила, что желание может освободить тебя?

Я застыла, не в силах пошевелиться. Сфера дрожала в руках, сердце билось, как пойманная птица. Свет, что был моим, утекал в неё — холодной рекой, безжалостной, как сама вечность.

Силы покидали меня: дыхание, кровь, жизнь. Я пыталась закричать, но рот не слушался.

— Каждое твоё рождение — моё продление, — прошептала Элара у самого уха. — И так будет всегда.

Мир погас. Последнее, что я увидела, были её глаза: торжествующие, вечные, безжалостные.

А потом — только тьма.

Элария Дейвен... имя звенело в голове, чужое и всё же до боли знакомое. Я видела, как Сфера вспыхивала в моих руках, как её свет уходил в императрицу. Видела, как моя жизнь обрывалась. Ещё одна смерть. Ещё одна петля.

Я вздрогнула и вырвалась из тьмы, как из воды. Вдох — резкий, железный; грудь сжало, будто кто-то резко надавил на неё. Сердце барабанило в горле так громко, что мне казалось: весь дом слышит его стук. Я села на краю кровати, ладони были мокрые, волосы прилипли ко лбу, и ещё секунда — и разум снова потащил бы меня назад, в ту ледяную пустоту арены.

Я стиснула кулаки так крепко, что ногти впились в кожу, оставив линии боли. Боль была реальна — она помогала выжить, превращала страх в клятву.

— Хватит, — прошептала я, и слова отозвались эхом в комнате, сначала слабым, потом всё уверенным. — Больше не буду жертвой. Больше не буду подарком, которым она продлевает своё бессмертие.

Встала. Деревянный пол поскрипел под ногами; за окном начинало светлеть. На подоконнике в глиняном горшке — тот самый цветок, что мама аккуратно поливала каждое утро. Он казался смешным маленьким свидетельством обычной жизни. Я подошла ближе, дотронулась до сухой почвы — и вдруг внутри всё откликнулось.

Сила вспыхнула, как от искры к пучку сена. Это было не театральное «показать силу» — это был ответ тела на намерение: стебель дернулся, листья наполнились соком и расправились, лепестки, ещё недавно томные и блеклые, вздохнули цветом и блеснули как капли после дождя. Аромат стал слаще, словно сам воздух отозвался.

Я смотрела на этот крошечный знак жизни и чувствовала, как во мне разгорается не просто решимость, а горячее, неудержимое желание. Желание, наполненное памятью — не только о семьях и пастбищах, но и о местах, где мне приходилось брать победу ценой вещей, которые трудно произнести вслух. Тонкая тень прошла по воспоминанию: жест, сделанный в спешке, имя, отданное ради выгоды; мгновение, когда победа требовала цены, и я платила. Это было очень далеко, и в то же время — близко, как дыхание. Намёк, едва различимый, как шрам под кожей.

— Я стану сильнее неё, — с трудом выдавила я; голос дрожал, но не ломался. — Не равной — выше. Чтобы она впервые знала страх. Чтобы поняла: не всё в этом мире принадлежит ей.

Солнце медленно поднималось над крышами, заливая комнату золотом. Оно не могло стереть то, что произошло в арене, но теперь оно освещало другое: выбор, который я сделала. Право на жизнь. Право на счастье. Право на победу. И цена — какая бы тяжёлая она ни была — больше не казалась мне непосильной.

На кухне пахло свежим хлебом и травяным отваром. Тёплый пар поднимался над лепёшками, мама поставила на стол миску с вареньем и кувшин молока. Отец, как всегда, сидел у окна и, заметив меня, нарочно откусил слишком большой кусок хлеба, так что щёки у него раздулись, как у ребёнка.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась мама, поправляя на мне выбившуюся прядь. — Ну как праздник? Хорошо провела время?

Я села за стол, осторожно взяла лепёшку, будто в руках был не хлеб, а что-то хрупкое.

— Да, было весело, — кивнула я. Это была правда. Веселье действительно было... только за ним скрывалась тревога, которую я не могла стереть из памяти.

Отец оживился, наклонился ко мне ближе и, глотнув молоко, заговорил с жаром:

— А фейерверк! Ты видела, как последние залпы сложились в корону? Да это же настоящее мастерство!

Я улыбнулась, позволив себе на миг раствориться в их радости.

— Да... такое ощущение, будто небо горело.

Мы ещё немного перебивали друг друга, вспоминая музыку, смех, ярмарочные крики. Отец смешно изображал уличного зазывалу, мама смеялась так звонко, что даже стены будто становились теплее.

Но я смотрела на них — простых, счастливых, живущих этим мгновением — и чувствовала, как внутри всё сжимается. В горле стоял ком: я не могла рассказать им всей правды. Но часть... часть я могла озвучить.

Я положила лепёшку, сцепила пальцы так, что суставы побелели, и сказала как можно небрежнее:

— На празднике... у меня что-то проявилось.

Смех в комнате стих. Оба подняли на меня взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила мама, и её ладонь невольно потянулась к моему плечу.

Я улыбнулась криво, будто стеснялась.

— Когда все танцевали... вокруг меня появились лепестки. И свет. Я сама не поняла, как это случилось. Наверное... у меня есть способности.

Мама ахнула, ладонь прикрыла рот. Глаза её заблестели, и я впервые видела в них слёзы радости.

— Наша дочь... маг!

Отец присвистнул, хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул кувшин.

— Вот так подарок судьбы! — и голос его дрогнул от гордости. — Теперь уж точно жизнь у тебя будет особенная.

Я лишь улыбалась, хотя внутри всё горело. «Особенная» ... мягко сказано.

Мама быстро вытерла глаза, наклонилась ближе и, глядя прямо в меня, сказала:

— Лисса, ты словно светишься... но я вижу, ты взволнована. Не держи это в себе.

Отец кивнул, серьёзно, но мягко:

— Запомни, доченька: твой дар — это не цепи, это ключ. И только тебе решать, куда он откроет дверь. Мы с матерью всегда будем рядом, что бы ты ни выбрала.

Я замерла, не веря своим ушам. В прошлых жизнях любые мои сомнения встречали упрёком: «с таким даром нельзя прятаться». Но сейчас... они не требовали величия, они поддерживали меня. Это пугало и согревало одновременно.

Я улыбалась, кивала и глотала слова, что рвались наружу. Пусть родители верят, что впереди меня ждёт счастье. Но теперь я знала: у меня есть за что бороться. Не только за себя.

Я вздрогнула от стука в дверь — звук прорезал кухонную болтовню, как нож. Мама отложила ложку и поспешила в прихожую; шаги по дощатому полу поскрипели, потом донёсся голос мужчины с улицы, ровный и официальный:

— Письмо от имени Её Императорского Величества. Для Лиссы Элвуд.

Сердце ухнуло вниз, словно кто-то сорвал ковер из-под ног.

Мама вернулась, держа в руках конверт. Сургуч на нём был тёмно-алый, глубокий, будто застывшая рябь крови; отпечаток печати — точка, от которой никак не отвести взгляд. Она положила посылку на стол, и папа невольно наклонился, будто хотел прочесть вместе со мной.

Я провела пальцем по краю сургуча; ладони дрожали. Даже не разрывая бумаги, я уже знала содержание: слова, что повторялись из жизни в жизнь — и звучали теперь как приговор. Тем не менее голос вырвался из меня тихо:

— Это... зачисление в академию.

Мама ахнула, и в её глазах вспыхнули слёзы не то от гордости, не то от восторга.

— Наша Лисса... — она с трудом выдержала улыбку. — Какая честь! Ты — ученица Императорской академии!

Отец улыбнулся, но его взгляд скользнул ко мне иначе — глубокий, наблюдательный, ищущий. Я ощущала на себе его взгляд, как тёплую руку, но в нём проскользнула забота.

— А почему ты не радуешься? — спросил он, спокойно, но с явной тревогой в голосе.

Я попыталась накрыть паника-усталость фасадом; натянула улыбку, делая вид, что всё в порядке.

— Радуюсь, — проговорила я. — Просто... неожиданно.

Отец подошёл ближе и, не нарушая моего пространства, положил ладонь на моё плечо. Его рука была твёрдой, тёплой — той самой опорой, что всегда была со мной.

— Лисса, — сказал он тихо, — если ты не хочешь — никто не заставит. Решение идти учиться — только твоё.

Внутри меня снова заволновалась старая горечь: если бы вы знали... Но эти слова не прорвались наружу. Я почувствовала, как внутри что-то смягчается — не от обещаний судьбы, а от их простого присутствия рядом, от того, что они, держа руку мне на плече, не требуют, а предлагают выбор.

— Учёба ещё никому не вредила, — пробормотала я, стараясь звучать уверенно. — Наверное, это шанс.

Отец сжал плечо, как будто подтверждая мой голос, и его лицо стало таким простым и серьёзным, что у меня от этого защемило сердце.

— Здесь всё зависит только от твоего желания, Лисса. Только от твоего.

Я смотрела на них и медленно понимала — в прошлых жизнях я слышала от них иную ноту: «Ты должна», «Ты обязана». А теперь — удивительная тишина доверия. Сердце сначала сжалось от страха, а потом — расправилось. Тепло заполнило грудь: за такое стоило держаться, за это стоило бороться.

Вдруг мир вокруг словно приобнял меня: стол, хлеб, варенье, любимые голоса. И в этой обыденности возникла новая мысль — не только про выживание, но и про то, ради чего стоит жить.

Мы ещё сидели за столом, когда в дверь снова постучали. На этот раз стук был быстрым, нетерпеливым — сразу стало ясно: это не гонцы.

Мама открыла, и в дом вихрем ворвались Лиана и Леон. Она прижимала к груди узелок с пирогами, от которых пахло яблоками и корицей, а он держал мешочек с орехами, будто специально для отца.

— Мы принесли угощение! — звонко объявила Лиана, едва не уронив узелок прямо на пол. — Мама сказала, что нельзя ходить к соседям с пустыми руками.

— А отец добавил, что мистер Арден, — Леон кивнул в сторону моего папы, — точно не откажется от орехов к пиву.

Отец рассмеялся, протянул руку за угощением, а мама всплеснула руками, заявив, что стол и так ломится.

— Ничего! — отмахнулась Лиана. — Пирогов много не бывает.

Они шумно уселись, перебивая друг друга рассказами о фестивале. Лиана захлёбывалась восторгом, описывая танцы и фейерверки, Леон серьёзно уверял, что выиграл на ярмарке в броски кольцами. Я слушала их — и вдруг почувствовала, как напряжение последних минут растворяется в этом смехе и запахе пирогов. В их присутствии всё казалось простым и настоящим. И я поймала себя на странной мысли: может быть, в этой жизни у меня и правда будут друзья, которых не придётся терять.

Лиана устроилась рядом со мной, ухватила лепёшку, потянулась за вареньем — и замерла, заметив письмо с красной печатью.

— Ооо! — протянула она так громко, что отец чуть не поперхнулся молоком. — Я же говорила, это были имперские посыльные! Вот оно, твоё письмо!

— Лиана... — укоризненно начал Леон, но сестра уже не слушала.

— Представь только! — её глаза сияли. — Учиться в академии! Заклинания, тайные знания, турниры, балы... А вдруг там и принцы? Ты сможешь влюбить одного и станешь принцессой!

Я чуть не поперхнулась от её фантазий и поспешила отодвинуть письмо подальше.

— Не думаю, что это так работает, — пробормотала я, пряча неловкость за улыбкой.

— Почему нет? — Лиана подмигнула. — Ты умная, красивая... и теперь ещё и волшебница. Разве кто-то устоит?

Отец расхохотался, мама качала головой, пытаясь скрыть улыбку. Леон только вздохнул:

— Иногда мне кажется, что ты живёшь в сказке.

— И правильно! — парировала сестра. — В сказках всегда побеждают добро и любовь.

Она снова разошлась:

— Ты станешь самой доброй и прекрасной волшебницей на свете!

Я не удержалась, усмехнулась:

— А если стану злой? Ведьмой. Буду сидеть в башне, варить отвары и превращать надоедливых соседей... например, в коз.

Я выразительно посмотрела на Леона.

Он моргнул, а потом фыркнул, не удержавшись от смеха. Отец рассмеялся громко и заразительно, мама прикрыла рот ладонью.

— В коз?! — Лиана прыснула так, что едва не уронила лепёшку. — Спасибо, теперь я точно буду видеть сны, как бодаю всех подряд!

— Видишь, — я пожала плечами, стараясь сохранить серьёзный вид, — из меня выйдет отличная ведьма. Страх и ужас на века.

Смех накрыл нас всех, даже напряжение от письма растворилось. Лиана пыталась изображать «ведьму» моим тоном, но у неё выходило так нелепо, что мы снова расхохотались.

— Если она станет ведьмой, — наконец сказал Леон, качая головой, — я лично принесу ей первый котёл.

— С живой козой внутри! — добавила Лиана, и смех разразился вновь.

И всё же, когда шум стих, я уловила, как Леон смотрит на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Может, после завтрака прогуляемся? — предложил он, будто между делом. — Немного пройтись, развеяться.

— Прогулка? — переспросила я, пытаясь скрыть сомнение.

— Конечно! — Лиана хлопнула в ладоши. — Мы не дадим тебе закиснуть в этих стенах. Академия подождёт, а пока ты здесь — мы будем таскать тебя на воздух.

Я улыбнулась, но внутри кольнуло: прогулка означала людей, взгляды, смех... и риск, что моя сила снова выдаст меня. Но рядом с ними... может, рискнуть стоит?

— Ладно, — выдохнула я. — Только ненадолго.

Лиана подпрыгнула от радости, а Леон улыбнулся мягче, чем обычно. И я поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствую себя одинокой.

Мы вышли за деревню, и мир словно раскрылся навстречу. Луга простирались перед нами широкой, бескрайней тканью — травы колыхались, цветы тянулись к солнцу. Праздник ещё оставлял после себя следы: ленточки на колышках трепетали на ветру, фонарики, почти погасшие, раскачивались словно сонные светлячки, а в траве блестели оброненные бусины и венки. Казалось, радость ещё жила в воздухе, задержалась, чтобы не раствориться сразу, хотя люди уже ушли в заботы и хлопоты.

— Вот видишь! — Лиана радостно подбежала к одному из фонариков и тронула его пальцами, так осторожно, словно боялась разбудить. — Совсем как маленькая сказка. Даже после праздника красота осталась.

Леон фыркнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— А ещё остался мусор, который завтра придётся убирать.

— Фу, ну ты и зануда! — Лиана закатила глаза и резко обернулась ко мне, словно ища союзницу. — Правда же, здесь чудесно?

Я огляделась. Солнце клонилось к закату, и золотой свет ложился на травы, превращая их в пылающее море. Ленточки и фонари качались в такт ветру, словно сама природа не хотела отпускать праздник. В груди защемило, и я поймала себя на том, что слова сорвались сами:

— Чудесно.

— Вот! — торжествующе улыбнулась Лиана. — Я же говорила. Вы всё думаете о работе, о делах... Но жизнь не только про это! Представь, Лисса: академия, дворец, маги, настоящие чудеса...

Я усмехнулась, стараясь скрыть тревогу.

— Ты так говоришь, будто я уже завтра туда уеду.

— А разве нет? — удивилась она, искренне и по-детски. — Ты обязательно станешь великой. Может, даже легендой!

— Или ведьмой, — вставил Леон, и его серьёзное лицо на миг смягчилось, когда он заметил, что уголок моих губ дёрнулся вверх. Потом он чуть потеплел взглядом и добавил тише: — Но, если серьёзно... ты ведь всегда такая осторожная. Никогда ничего о себе не рассказываешь.

Я замерла, встретив его взгляд. Осторожность... да, она всегда была моей бронёй. Сотни жизней учили: стоит открыть душу — и её уничтожат. Но сейчас, с ними, в этом поле, в золотом свете, во мне впервые мелькнула мысль: а вдруг можно хотя бы на миг быть настоящей?

— Может, я просто слишком много думаю, — мягко ответила я. — Но вы правы. Жизнь ведь не только про работу.

Лиана счастливо заулыбалась, сорвала венок из травы и почти торжественно надела его мне на голову.

— Вот! Теперь всё по правилам праздника. Ты — красавица луга, и точка!

Я рассмеялась, и смех оказался легче, чем ожидала. Но глубоко внутри тревога не отпускала. Сила шевелилась во мне, откликаясь на радость, на солнце, на этот золотой свет вокруг. Я знала: стоит дать ей волю — и всё обернётся кошмаром.

За сотню жизней у меня почти не было таких мгновений. Либо к этому времени я уже сидела в стенах академии, либо пряталась от имперских глаз. Но сейчас... я была здесь. С ними.

Мы сидели в траве. Ветер перебирал колосья вокруг, словно продолжал незримую мелодию праздника, и эта музыка тянулась в сердце. Лиана болтала о танцах и сладостях, перебивая саму себя, Леон молча жевал яблоко, а я слушала их, но мысли уносились далеко-далеко вперёд.

Год.

У меня есть всего год. Двенадцать месяцев до того, как в академии начнутся испытания. Турнир лучших учеников за право прикоснуться к Сфере желаний или стать личным учеником императрицы Элары. Для других — это вершина, мечта, светлая легенда. Для меня — приговор.

У меня не было выбора. Никогда. Какими бы путями ни шла судьба, Сфера неизменно оказывалась в моих руках. И каждый раз — Элара забирала мою силу, мою жизнь. Снова и снова. Сотни смертей. Один и тот же конец.

Я сжала ладони в траве, чувствуя, как дрожь пробежала по пальцам. В этот раз — нет. В этот раз я стану сильнее её. Я не позволю...

— Лисса! — звонкий голос Лианы разорвал мои мысли. Она смотрела на меня с сияющими глазами. — Сделай что-нибудь! Ну, как вчера, на танцах! Это было так красиво!

— Лиана... — укоризненно протянул Леон, но я уже поняла: она не отстанет.

И вдруг мне самой этого захотелось. Не прятать, не давить — просто выпустить наружу хоть немного. Ради них. Ради красоты.

Я глубоко вдохнула. Воздух вокруг стал гуще, прохладнее, будто внимал моему дыханию. Я протянула руки вперёд.

Сначала — лёгкая рябь в воздухе. Ветер закружил над травой, подхватил ленточки и венки, подняв их в плавный танец. Затем ожила вода: капли росы вытянулись из стеблей, вспыхнули на солнце, как крошечные самоцветы. Из земли пробились тонкие ростки и тут же распустились цветами. А в моих ладонях вспыхнули золотые искры — мягкие, как свет фейерверка.

Всё слилось воедино: ветер подхватывал лепестки и огоньки, вода отражала их сияние, земля рождала новые цветы, а пламя плело узоры среди воздуха. Мир на миг стал живой картиной, дышащей в такт моему сердцу.

Лиана ахнула, прикрыв рот ладонями, глаза её сверкали от восторга.

— Это... это чудо!

Даже Леон, обычно сдержанный, не смог скрыть улыбки. Он наклонился чуть ближе, будто боялся, что слова разрушат картину, и всё же прошептал:

— Красиво. Очень.

Я опустила руки, и волшебство растворилось. Искры исчезли, лепестки опали в траву, вода вернулась в росу. Но в груди осталось странное ощущение — лёгкость, смешанная с опасной сладостью свободы.

Лиана вскочила и побежала по полю. Её платье мелькало среди высокой травы, смех перекликался с ветром, руки тянулись к цветам. Она кружилась, подпрыгивала, срывала ромашки и васильки, будто сама была частью этого поля.

А я осталась рядом с Леоном. Ветер трепал его волосы, он смотрел вдаль, но взгляд снова и снова возвращался ко мне. В нём было что-то не сказанное. Слова, которые застряли на губах и остались в тишине, между нами.

И от этой тишины сердце билось чуть быстрее.

— Лисса... — негромко начал он, но голос предательски дрогнул.

Я повернулась, приподняв бровь.

— Да?

Он нахмурился, будто боролся сам с собой. Пальцы теребили сорванный стебелёк, взгляд метался — то ко мне, то в сторону. Голос звучал хрипло, неуверенно:

— Я... хотел сказать...

Мы встретились глазами, и мир будто сжался до этой тишины. Закатное солнце ложилось золотыми мазками на его лицо, воздух был густым и тёплым, сердце билось слишком громко.

Но он резко отвёл взгляд.

— Забудь. Это неважно.

Неловкость повисла между нами. Я открыла рот, но не нашла слов.

И тут Лиана вернулась — с венками в руках и сияющей улыбкой.

— Ну вот вы и дождались! — Она торжественно накинула венок брату на голову. — Король лугов!

Леон смутился ещё сильнее, уши порозовели, а я не удержалась и хихикнула. Напряжение растворилось, будто его смыло ветром.

— Кстати, — добавила Лиана, заметив вдали знакомую фигуру. — Я видела, как отец идёт к нам. Думаю, пора домой, пока он не начал сам нас искать.

Она подмигнула мне и, смеясь, побежала вперёд, увлекая за собой брата. Я поднялась, чувствуя, как вечерний ветер остужает горячие щеки. Иногда мир сам знает, когда вовремя разрядить обстановку.

Дорога домой прошла в удивительном спокойствии. Лиана тараторила без умолку, перескакивая с танцев на сладости и обратно, Леон отвечал коротко, но с улыбкой, а я шла рядом и старалась впитать каждую деталь: мягкий воздух, золотистые лучи заката, светлячков в траве. Простое счастье.

Когда мы дошли до дома, родители близнецов позвали их к себе. Мы простились у калитки: Лиана махала рукой до последнего, а Леон кивнул чуть серьёзнее, чем обычно.

Я вошла в дом. Мама хлопотала на кухне, отец проверял лавку. Всё было привычно, тихо, почти уютно... и на миг я почти поверила, что никакого письма не существует.

Но, поднявшись в свою комнату, я увидела конверт с красной печатью на столе.

Я села на кровать и долго смотрела на него. Нет смысла открывать — я и так знала слова: «Вы зачислены в Императорскую академию магии... явитесь к назначенному дню...» Эти строки преследовали меня сотни жизней. Я приезжала туда в золочёных каретах и пешком, в роскошных платьях и простой одежде. Иногда меня встречали с почестями, иногда — с холодным равнодушием. Но конец всегда был один.

Я провела пальцем по сургучу. Сердце сжалось. И всё же... может, стоит освежить память?

Печать сломалась, бумага зашуршала.

«Во имя Императорской короны и в знак признания врождённого дара, Совет магов при дворе Её Величества Элары уведомляет:

Лисса Элвуд признана достойной чести быть зачисленной в ряды учеников Императорской академии стихий «Солнечный шпиль».

По установленному обычаю, в день перед отъездом к вам прибудет портной из дворца для снятия мерок и пошива личной формы. В день отправления за вами будет направлен Звёздный экипаж, дабы доставить вас в Академию с подобающими почестями.

Да будет ваш путь светел, а служение — славным.

Да сохранится ваша душа в чистоте и стойкости перед лицом испытаний.

Подпись: Верховный магистр Совета,

печать Императорского двора

Я перечитала снова, медленно.

Всё было... слишком правильно. Слишком нарядно. Обычно в письмах не было ни пожеланий, ни витиеватых оборотов. «Явиться к назначенному сроку». «Предоставить документы». «Проходить обучение». Сухо, равнодушно.

А здесь — «пусть сохранится душа». Я задержала взгляд на этих словах, и сердце неприятно кольнуло. Это уже не звучало как благопожелание. Скорее... как предупреждение.

И «Звёздный экипаж». В прошлых жизнях я даже в легендах редко слышала о нём, а теперь он значился в письме как само собой разумеющееся. Будто меня выделяли. Будто кто-то специально подчеркивал: я на виду.

Я вглядывалась в каждую строку, пока глаза не начали уставать, но странное ощущение не исчезало. Словно под этой безупречной канцелярской речью пряталось что-то ещё. Невидимая печать, чужая рука, взгляд, который я не могу отогнать.

Почему? Почему всё такиначе? Тревога сжала грудь. Но вместе с ней вспыхнуло и другое чувство. Можетбыть... это шанс? Может, в этот раз я смогу изменить конец?