Мой любимый аромат

Джек знал характер Джейн слишком хорошо: она не была из тех, кто станет устраивать публичные истерики или требовать объяснений. Её гнев всегда был холодным, тихим и окончательным. Она не просто обиделась — она выстроила вокруг себя стену, через которую сейчас было не пробиться. Весь путь обратно в город Джек провел в оглушительном молчании. Он больше не пытался звонить или писать, понимая: каждое его сообщение сейчас — это лишь лишний повод для неё нажать кнопку «заблокировать» или вежливо пожелать ему «приятного дня».

Знал — проходили.

В её мире искренность была единственной валютой, и он только что обесценил её до нуля этими проклятыми снимками.

Атмосфера в автобусе была похоронной. Победители ехали домой с опущенными головами; триумф на поле был полностью стерт позором в школьном чате. Парни старались не смотреть друг на друга, кожей чувствуя, как их «элитная» репутация трещит по швам под взглядами учителей и родителей, которые уже наверняка видели всё.

И только Филипп выбивался из этого траурного строя. Он буквально светился — не от радости, а от жуткой, вибрирующей уверенности. Он не прятал глаз, напротив, он лениво рассматривал пейзаж за окном, постукивая пальцами по колену в такт какой-то своей внутренней мелодии. Сент-Клер уже не просто играл — он смаковал послевкусие своей диверсии.

В его голове уже был готов сценарий субботнего вечера. Он видел, как Джейн войдет в его загородный дом: бледная, преданная тем, кому доверяла, с выжженной пустотой внутри. И в этой пустоте он, Филипп, станет её единственной константой. Не «монстром из сказок», а тем, кто единственный не врал ей о том, что этот мир — гнилой. Он станет её спасением просто потому, что разрушит всё остальное, что было ей дорого.

Телефон едва не выскользнул из влажных ладоней, как только сообщение ушло. Джейн отбросила его на край кровати, но её продолжало бить крупной дрожью. В комнате было прохладно, но ей казалось, что воздух вокруг стал густым и удушливым, как перед грозой.