21

Валерио Витиелло

Прошёл месяц с тех пор, как я в последний раз видел Диаспору.

Она исчезла сразу после нашего разговора — не оставив ни единого шанса удержать её, ни одной зацепки, за которую можно было бы зацепиться. Просто вышла из моей жизни так же резко, как когда-то вошла в неё, словно всё, что между нами было, можно стереть одним решением.

Я звонил. Снова и снова. Каждый раз — один и тот же итог: либо тишина, либо холодное уведомление о том, что абонент вне зоны доступа.

Это выводило из себя сильнее всего остального.

Я знал, где она. Не потому, что видел или слышал — я просто чувствовал. Россия. Она вернулась туда, откуда когда-то пыталась сбежать. Но даже с этим знанием я не мог до неё добраться. И именно это бесило больше всего.

Как только вернётся — я, скорее всего, сначала сверну ей шею. Мысль не казалась шуткой.

Во мне скопилось слишком много злости, напряжения, которое некуда было деть. Иногда оно принимало форму более тёмных желаний: запереть её, лишить возможности снова исчезнуть, удержать рядом любой ценой. Чтобы больше никогда не потерять.

— Думаешь, она вернётся?

Голос Марселлы прозвучал за спиной неожиданно, вырывая меня из размышлений.

Я даже не заметил, как она вошла.

Она остановилась у выхода на балкон, скрестив руки на груди, опираясь плечом о косяк. Между нами оставалось несколько шагов — незначительное расстояние, которое всё равно ощущалось границей.

В последнее время она изменилась. Стала тише, сдержаннее. И в то же время — внимательнее ко мне. Слишком внимательной.

Под глазами залегли тени, а чёрная одежда, которую она носила теперь почти постоянно, делала её похожей на человека, переживающего утрату.

Уход Диаспоры ударил не только по мне.

Я стоял, облокотившись на перила, и смотрел на город внизу. Огни, движение, жизнь — всё продолжало идти своим чередом, будто ничего не случилось. Только внутри у меня всё замерло.

Сигарета тлела между пальцев. Дым медленно тянулся вверх, растворяясь в вечернем воздухе.

Я затянулся глубже, чем нужно, позволяя лёгкому жжению в груди хотя бы немного заглушить мысли, не дававшие покоя ни днём, ни ночью. За эти недели курение стало привычкой, от которой раньше я бы отмахнулся с презрением. Я ненавидел, когда курила Диаспора, а теперь сам делал то же самое, ловя себя на мысли, что это единственный способ хоть ненадолго остановить внутренний шум. Но легче не становилось.

— Она вернётся, — сказал я наконец, не оборачиваясь.

Голос прозвучал спокойно, даже уверенно. Слишком уверенно.