8. Одиночество на двоих.

***

Тяжелая входная дверь особняка закрылась за спиной Рахима с глухим стуком. Он вернулся с кладбища, когда солнце уже высоко стояло над городом, но утренний холод погоста словно намертво въелся под его кожу. На его черных туфлях осталась засохшая земля с могилы Айлин, а лицо казалось серым от изнеможения и невыплаканной, затаенной боли. Он надеялся незаметно пройти к себе, но отец, сидевший в глубине гостиной, разрушил эти планы.

Аслан молча перебирал янтарные четки. Каждое их сухое щелканье в тишине дома звучало как предсмертный отсчет для свободы Рахима. Салима стояла чуть поодаль, пряча заплаканные глаза и не смея вмешиваться.

— Зайди, Рахим, — низкий, рокочущий голос отца заставил двадцативосьмилетнего парня остановиться.Рахим медленно повернулся, засунув руки в карманы куртки. Его глаза были пустыми и безжизненными.

—Я всё сказал еще в субботу, отец, — сухо процедил Рахим, даже не пытаясь подойти ближе. — С меня хватит этого цирка с невестами.
— Замолчи! — Аслан резко поднялся, и янтарные бусины с глухим стуком сжались в его огромном кулаке. — Ты будешь слушать то, что говорит глава твоего рода! На этой неделе мы снова едем на сватовство. Семья уже оповещена, достойный дом, благородная кровь.

Рахим почувствовал, как внутри него, пробивая ледяную броню, начинает закипать бешеная, первобытная ярость.

— К кому? — глухо, сдерживая рык, спросил он. — К кому ещё ты меня везешь?

— Это не твое дело! — отрезал Аслан, делая шаг вперед и глядя сыну прямо в глаза. — Я не назову тебе имя до тех пор, пока мы не переступим порог их дома. Потому что на этот раз, Рахим... твоё мнение больше не учитывается. Ты поедешь туда, сядешь за стол и примешь чай из рук этой девушки. Либо ты подчиняешься моей воле, либо у меня больше нет старшего сына.

Это было последней каплей. Накопленная за ночь боль у могилы Айлин и этот безжалостный ультиматум сорвали последнюю чеку с его самообладания.

— Да как ты не поймешь?! — бешено вспылил Рахим, и его громовой голос раскатился по особняку.

Он рванулся вперед, с силой ударив кулаком по массивному дубовому столу, по полированному дереву пошла глубокая трещина от его сбитых костяшек.

— Я человек, отец! Вы заживо меня хороните! Моя жизнь вам не принадлежит! Я три года гнию изнутри, а вы хотите притащить в мой дом живую девчонку?