Глава 8. «Синий час»
Темнота. Запах бергамота и цветов апельсина – она здесь. Этот аромат всегда цеплялся к ее коже, смешиваясь с запахом ее шампуня. Он узнал бы его среди тысячи других. Он поворачивается, и перед ним Андреа. На ней его рубашка – та самая черная, которую она любила надевать, когда оставалась у него. Ткань сползает с ее плеча, обнажая знакомый изгиб ключицы и крошечные родинки, которые он когда-то целовал.
— Почему ты оплатил терапию? — Ее голос звучит так близко, что он чувствует вибрацию слов у себя в груди. Губы касаются его кожи, оставляя легкое жжение.
Его пальцы автоматически вплетаются в ее влажные волосы. Они все еще будто пахнут морем, хотя она только что вышла из душа. Как всегда – она никогда не смывала до конца соленую воду.
— Ты знаешь почему, — он отвечает, и его собственный голос кажется ему чужим.
Она отстраняется, и в этот момент лунный свет падает на ее лицо. Винсент проводит большим пальцем по ямочке на ее щеке – левой, той самой, что появлялась только когда она смеялась по-настоящему.
Он открывает рот, но в этот момент ткань рубашки под пальцами грубеет, превращаясь в холодный шелк. Волосы в его руках становятся короче, темнее, чужими. Запах бергамота перебивает резкий аромат ванили и жасмина.
— Кого ты зовешь? — Голос Мэйт режет тишину. Она лежит рядом, ее пальцы впиваются в его предплечье. — Опять Андреа? В третий раз за неделю. — Он резко садится. Простыня прилипает к спине. За окном – 4:17 утра.
— Это просто сон, — бормочет он, проводя рукой по лицу.
— Сны — это то, чего мы не говорим наяву, — Мэйт поворачивается к нему. Ее глаза блестят странно в полутьме. — Ты обещал забыть ее.
Он встает, и пол ледяной под босыми ногами. В дверном проеме оборачивается:
— Я никому ничего не обещал.
Вода обжигала спину, но чувство вины въелось глубже, чем пар в кафельную плитку. Винсент уперся ладонями в стену, позволив струям смыть пот – или, может, слезы, которые он не мог себе позволить.
Шампунь пах сандалом и шафраном – слишком дорого, слишком не его. Настоящее воспоминание жило другим запахом, тем, что остался в баре в тот вечер, за день до отъезда в Мадрид...
Синий неон «LUX NOCTIS» мерцал в такт его пульсу, отражаясь в полупустом стакане – точь-в-точь как тогда в машине, когда отблески фар скользили по ее лицу. Он снова слышал собственный голос, давящийся словами: «Не заставляй чувствовать меня обязанным». Ложь. Он просто боялся признать, что уже давно обязан ей всем – каждым вздохом, каждым мучительным утром без ее смеха.