Глава 3. Опасная привычка
После той злосчастной свадьбы Кастеллано жизнь Виттории Манчини окончательно раскололась на «до» и «после». То липкое, удушающее предчувствие беды, которое так долго преследовало её и съедало изнутри, наконец обрело плоть, кровь и леденящий душу голос. Имя этой беде было Массимо Торрегросса.
Мир Массимо был выстроен на чужих жизнях, абсолютном контроле и безупречных стратегиях. Пока Сицилия содрогалась от его зачисток, пока его капо делили порты, а деньги тоннами стекались в его криминальную империю, сам дон Торрегросса развернул совершенно другую, куда более опасную для себя войну. Войну за одну строптивую девчонку с глазами цвета грозового неба. Его холодный, расчетливый ум, всегда видящий на десять шагов вперед, теперь был зациклен только на ней одной. Массимо не следил за ней, нет — он просто сделал себя неотъемлемой, неизбежной частью её повседневности, превратив её размеренную жизнь в сущий ад, пропитанный скрытой страстью.
Теперь каждый божий день Виттории начинался с раздражения. Стоило ей прийти на работу в небольшое уютное ателье в центре города, как на её столе уже красовался огромный, истекающий тяжелым ароматом букет алых роз. Без записок. Без имён. Но этот вызывающий, порочный красный цвет кричал о своём хозяине громче любых слов. Массимо поджидал её везде. Он караулил её у цветочного ларька, его черная машина тенью стояла у ворот церкви после каждой службы, а его внезапные появления заставляли сердце Виттории совершать безумные кульбиты от смеси злости и странного, пугающего адреналина.
— Вы сумасшедший, синьор Торрегросса, — в очередной раз выдыхала Виттория, застав его у входа в кондитерскую. Она упрямо сжимала кулаки, умирая от желания запустить в этот ходячий секс-символ чем-нибудь тяжелым. — У вас что, нет своей огромной, мафиозной песочницы, где можно поиграть в Бога? Оставьте меня в покое!
— Я лишь даю нам шанс узнать друг друга, маленькая Манчини, — лениво усмехался Массимо, отрываясь от капо своего автомобиля. Он выглядел безупречно и опасно, его широкие плечи обтягивала дорогая рубашка, а черные глаза буквально выжигали на её лице каждый миллиметр. — К тому же, цветы на твоем столе освежают этот унылый интерьер. Не благодари.
— Я их выбрасываю! Каждый день! В мусорный бак у дороги! — её темно-синие глаза пылали тем самым диким, неукротимым огнем строптивости, который так сильно сводил его с ума.
— Значит, завтра я пришлю два букета. Будешь тренировать мышцы, выбрасывая их, — с тонким сарказмом парировал он, делая шаг навстречу.