Во сне и смерти

«хочешь, мальчик, я и тебя зарежу,

хочешь, мальчик, мы будем вместе,

во сне и в смерти?»

Лодка была та самая. Или по крайней мере точно такая же – новенькая, серая, с голубыми полосами по бортам и синими пластиковыми сиденьями. Проведешь пальцем по резине – скрипит. В тот раз Динго сидела в середине. Теперь – скрючилась на корме, обхватив корзинку. Пристроила ноги между сапожищами Еретика, который взялся за весла. Он уселся лицом к Динго, и теперь она сжимала коленки изо всех сил, стараясь не дотронуться до чужого тела. Это было нелегко – Еретик разворачивал лодку, и ее покачивало. Зато занятие отвлекало от мыслей – и от воды. Там, где ее касался луч фонаря, черная субстанция густела, не пропуская свет. Туман ходил над нею, как пар, будто глубины кипели под мертвенно-спокойной поверхностью. К счастью, был он таким плотным и так тесно подступал к бортам лодки, что скрывал почти все. Казалось, они не плывут, а парят в ночных облаках, которые весла Еретика взбивают в сливочные завитки.

«Удивительно, как мы могли тогда набиться в эту скорлупку впятером? - Проскользнула сквозь заслон Динго непрошенная мысль. – Мы ведь тут вдвоем едва помещаемся. Как же я с тех пор выросла! Будто Алиса, отпившая не из того пузырька». 

- Чо-то я не пойму, - Еретик отложил весла, развернулся всем корпусом и посветил фонариком в туман. – Вроде нам уже давно пора быть на другом берегу. То ли мы по кругу катаемся, то ли канава эта какая-то безразмерная.

- Это не канава, - Динго покрепче обняла корзинку, чувствуя сонное тепло Фродо внутри. – Это река.

Еретик фыркнул и положил фонарик на дно:

- Ага, река. Стикс, что ли? Так даже у того был берег!

Динго съежилась и отвернулась.

Весла снова мерно зашлепали, иногда обдавая ледяными брызгами. Еретик то ворчал что-то себе под нос насчет летучих голландцев и бермудских треугольников, то разворачивал лодку, пытаясь найти верное направление. Динго терпела молча, стараясь глубоко дышать и не смотреть на воду. Туман постепенно светлел, так украдкой, что она заметила это, только когда луч фонаря расплылся и побледнел, а раскачивающаяся фигура гребца засерела, приобретя контрастные грани. Его лицо в мягком утреннем свете казалось выписанным мазками импрессиониста из голубоватых теней и почти красивым. Еретик наконец тоже обратил внимание на перемену:

- Какого...? – Он выключил ненужный фонарь. – Для рассвета вроде еще рано.

Глянул на часы, ругнулся, постучал по циферблату, потряс запястьем. Динго вяло следила за его манипуляциями.

- Дерьмо китайское!