3 глава.
3 глава.
Солнечные лучи пробиваются сквозь светлые занавески и бьют мне прямо в глаза. Я переворачиваюсь на другой бок, но они снова находят меня. Протягиваю руку, закрываю солнце — и вдруг замечаю, как свет обволакивает пальцы, делая их почти прозрачными, золотистыми. Красиво... В этот момент, словно выждав необходимого момента, прямо под ухом начинает звенеть будильник. Беру телефон в руки, и смахиваю его. Час дня. Наверное прислуга снова сплетничает, о том какая же хозяйка наглая, что встаёт позже своего жениха. «Бедный, придётся ему жениться на ней из-за отца, а ведь у него была девушка» – часто слышу я из кухни..
До моего прихода в этот дом у Брайана действительно была девушка. И какая.. Неотразимая, её волосы были будто шелковыми, всегда красиво уложенные. Глаза у неё были зеленые, в них можно было потеряться, словно в лесу. Её внешность была словно с глянцевых обложек: идеальный прямой нос, немного припухлые губы. От её взгляда каждый входил в ступор, в этом доме её боялись все. Иногда мне кажется, что и Брайан Она одна из самых известных девушек нашей страны. Одним словом - ровня Брайану. Не я. Она. Он её очень любил, чуть ли не боготворил, но в один из прекрасных дней, Марк Элтон сумел уговорить своего сына заставить Брайана жениться на мне. Говорят, мужчина заявился рано поутру к своему сыну с этой новостью. На неё тот конечно же отреагировал враждебно, оно и понятно. Был невероятный скандал, немало вещей в доме Брайана было разбито, однако его отец остался непоколебим. Через месяц я вошла в этот дом и встретилась со всей ненавистью Брайана. Насколько уже стало понятно, она абсолютно взаимна. Его девушка укатила заграницу, и в последние три месяца о ней ничего не слышно. Брайан ненавидит меня уже по факту моего существования, ведь если бы меня не было, он был бы счастлив с ней. Со Скарлетт Андерсон, его бывшей. Это имя звучало в доме как запретное заклинание. Её портрет, невидимый, но ощутимый, висел между нами во время каждого ужина. Брайан никогда не произносил её имя вслух, но я всегда будто чувствовала её незримое присутствие.
Я бы не знала всю эту историю, если бы не Николас, или как я его называю – Ник, помощник повара, работающий в этом доме. Поначалу я ему платила за информацию, а затем мы очень сблизились и он переносит мне всё, что где либо в этом доме обо мне говорят. Мне нравится слушать его рассказы о спорах почему именно я согласилась на помолвку с Брайаном – материальные цели или я люблю его? Горничные бы очень удивились, узнав что ничего не из этого, а кухарки бы продолжили перемывать мне косточки. На что повариха бы сказала, что я явно по уши влюблена в Брайана, ведь какая же девушка будет выходить замуж не по любви? Официант бы её поправил, что не каждой сейчас важны чувства, ведь главное – деньги.
Как же хорошо, когда в логове змей есть свой человек.
Резкий стук полностью вывел меня из мыслей.
–Кто там? – сонным голосом протянула я, поднимаясь с кровати.
Явно не церемонясь, посетитель распахнул дверь и в комнату ступила нога моей матери.
– Лили, ты почему мать не встречаешь? Я стучусь, стучусь. Хорошо хоть твой этот открыл.
Я нехотя поднялась с кровати. Помятая пижама, растрёпанные волосы, заспанный вид, и в довершение ко всему: недовольное лицо. Последнее явно казалось маме чём-то обыденным, нежели то, что дочь спит до обеда.
– Ты же всегда была ранней пташкой, что это с тобой? – вынесла вердикт женщина. Тут я и заприметила за спиной матери Ника, еле сдерживающего смех. Вспомнив, как выгляжу, стало некомфортно и вместо приветствия я лишь поинтересовалась:
– Дверь закрыть за собой можно хотя бы?
– Ой, да кому ты вообще нужна. – заявляет в ответ родительница и вальяжно подходит к моему стеллажу, вынимая одну из книг.
— Во-первых, поставь книгу. Во-вторых, я никогда не была ранней пташкой. У меня просто не было возможности выспаться раньше. Но я рада, что теперь она у меня есть.
Женщина вместо того чтобы поставить книгу обратно, кинула её на столик и посмотрела на меня так, словно в том что я могу теперь выспаться была её заслуга. «Я просто хорошо тебя воспитала бла-бла-бла, без моего вмешательства тебя бы никто не взял замуж бла-бла-бла». Слышала раз сто, и больше слышать как-то не особо собираюсь. Значит надо перевести тему. Но мама словно услышала мои мысли, и бесцеремонно вставила:
– Я хочу есть, пусть твои эти что-нибудь приготовят. А то слоняются без дела.
Не став уточнять, кто именно такие «твои эти», кивнула.
* * *
Столовая была залита солнцем. Запах жареного бекона и свежего кофе смешивался с горьковатым ароматом заварки. Мать сидела во главе стола, словно королева на троне. Она взяла массивный серебряный чайник.
И началось. Её руки – всегда, всегда эти предательские руки – задрожали. Сначала едва заметно, потом сильнее. Струя чая заплясала, извиваясь над фарфоровой чашкой. Капли падали на белоснежную скатерть, оставляя ржавые звёздочки. Официантка Тиффани, стоявшая за её стулом, сделала робкий шаг:
– Миссис Блэквуд, позвольте, я...
– Отстань! – мать дернула чайник так резко, что кипяток плеснул на полированную столешницу. Глаза её сверкнули яростью. – Я САМА!
Она впилась пальцами в ручку чайника, костяшки побелели. Упрямство, знакомое до боли, застыло в напряженной линии губ. Она снова наклонила чайник. Струя заплясала с новой силой, заливая блюдце и край скатерти. Тиффани съежилась. Я наблюдала за этой борьбой – борьбой её гордыни с немощью. Дрожь была её вечным спутником и вечным источником злобы.
Она с грохотом поставила чайник и с победоносным видом пододвинула ко мне переполненную чашку. Я машинально сделала глоток. Горячо. Горько. Она забыла. Или не хотела помнить, что я терпеть не могу чай. Кофе стоял нетронутый в другом углу стола.
– Чем займемся? – спросила она, отпивая из своей чашки с преувеличенным удовольствием. Тон был таким, будто мы на курорте, а не в доме, где её дочь – незваная гостья.
– Почитаю в саду. Потом приберусь, – сказала я, делая ещё один глоток обжигающей жидкости. Горечь разлилась по языку.
– Прибраться? – она подняла бровь, изображая изумление. – У тебя же целый штат! Зачем пачкать руки?
– Не люблю, когда кто-то в моей спальне. И в моём гардеробе. Это моё правило. Для всех. Стирку своей одежды тоже делаю сама. – Я сказала это четко, глядя ей в глаза. Это был мой островок контроля в чужом море.
– О-о? – в её голосе зазвенела знакомая нотка – смесь насмешки и любопытства. – А твой... жених? Он тоже стирает свои дорогие рубашки? Или ему запрещено в твои священные покои?
Мои пальцы сжали тонкое блюдце. Я до сих пор не понимала, что чувствую к этой женщине. Не любовь. Не ненависть в чистом виде. Пустота, прошитая старыми обидами. Она была тенью в моём детстве, появляясь и исчезая, оставляя меня то у чужих тёток, то в пансионе. Забрала только после смерти деда, когда мне было уже всё равно. Я пыталась быть идеальной: вставать затемно, готовить, убирать, учиться, снова убирать... Ни слова благодарности. А теперь она сидит здесь, в доме Элтонов, и ведёт себя так, словно это её законное право. И я... я всё ещё та глупая девочка, которая надеется, что однажды она скажет «молодец».
Отодвигая блюдце, я не рассчитала движения. Кипяток из переполненной чашки хлестнул на тыльную сторону ладони. Адская боль впилась в кожу. Я вскрикнула, отдернув руку.
Мать замерла на долю секунды, чашка у губ. Её взгляд скользнул по моей обожженной коже – быстрый, оценивающий, без тени сочувствия. Потом она демонстративно отхлебнула чаю.
– Тиффани! – позвала я, стараясь не кричать, сжимая обожженное место. Боль пульсировала.
Девушка мгновенно возникла рядом.
– Да, мисс Лилиан?
– Принеси... – Язык запнулся. Старая, въевшаяся в подкорку реакция вырвалась наружу прежде мысли: – ...зубную пасту. Быстро!
Тиффани замерла, глаза округлились. За спиной матери послышался сдавленный звук – то ли кашель Ника, то ли что-то ещё.
– П-пасту, мисс? – переспросила она, растерянно глядя на мой ожог.
Я ощутила жар во всем теле. Не от ожога. От стыда. Глупого, всепоглощающего стыда. Идиотка. Где ты? В особняке Элтонов. Не в бабушкиной кухне с протекающим краном. Картинка всплыла перед глазами: бабушка, устало сгорбившись, намазывает мне пасту на ссадину. «Всё заживет, птичка моя». Дешевая паста с мятой и жгучей болью. Мой единственный лекарь на двадцать четыре года.
– Мисс, – робко проговорила Тиффани, опуская глаза, – позвольте лучше принести мазь? У нас есть специальная, от ожогов. Очень хорошая...
Со стороны матери раздался короткий, резкий звук – не смех, а скорее нервный выдох, полный презрения. К себе? Ко мне? К нашему общему жалкому прошлому, которое я только что вытащила на свет?
Зубная паста. Слова висели в воздухе тяжелым, уродливым пятном. Доказательство. Неопровержимое. Я была здесь чужим телом. Грязь под ногтями на фоне полированного паркета. Запах дешёвого мыла в аромате дорогих духов. Паста вместо мази. Даже три месяца в этой позолоченной клетке не вытравили из меня девочку из тесной квартирки, где горячая вода была роскошью.
Я вдохнула, пытаясь выдавить из себя спокойствие. Боль в руке была ничтожна по сравнению с этим ледяным стыдом.
– Да, Тиффани, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно ровно. – Принеси мазь. Спасибо.
Девушка кивнула и выскользнула из комнаты.
Тишина повисла густая, неловкая. Мать допивала чай, глядя куда-то поверх моей головы. Её пальцы все так же мелко дрожали на ручке чашки. Я смотрела на красное пятно на своей коже, на дорогую скатерть, на серебряный чайник. Контраст был ослепителен и жесток. Роскошь можно надеть, как платье. Но запах бедности, привычки нищеты – они въелись в кожу навсегда.
Тиффани вернулась с маленькой синей баночкой. Аромат мяты и лекарственных трав ударил в нос, когда она осторожно нанесла прохладную субстанцию на ожог. Облегчение было мгновенным. Физическим.
– Спасибо, – пробормотала я. Девушка улыбнулась робко и отступила.
Мать поставила чашку с грохотом.
– Ну что, Лилиан, – её голос снова зазвенел фальшивой бодростью, но дрожь в руках выдавала напряжение. – Показывай свои владения. Сад, говоришь? Надо же посмотреть, куда ты, бедняжка, сбегаешь от своих благодетелей. – Она поднялась, оправляя своё безупречно дорогое платье. Её взгляд скользнул по моей руке с белой полоской мази. В уголках губ заплясали знакомые морщинки презрения. – Идём. Не заставляй мать ждать.
Я встала. Боль в руке притупилась. Но холодный ком стыда и осознания этой пропасти, этой вечной разницы миров, остался где-то под ложечкой. Тяжёлый и неистребимый. Как запах зубной пасты, смешанный с ароматом элитной мази. Я посмотрела на мать, идущую к выходу из столовой с видом полновластной хозяйки. Её спина была прямая, а руки, сжатые в кулаки, всё ещё мелко дрожали. Она боролась. Как всегда. Со своей слабостью, с этим миром, со мной.
"Идём", – повторила она, не оборачиваясь.
И я пошла. В свой сад. Вести свою мать по дому, который никогда не станет моим домом.