34 глава от имени Данте и ЭрДжея

«Дочь может вырасти так, что уже не поместится на коленях у своего отца, но для нее всегда найдется место в ее сердце»

Данте

   Мне хотелось уехать. Но я задержался только потому, что Беатрис играла, и я не хотел пропустить ни минуты.

   Я оглянулся вокруг. Рядом сидели Леонас, Анна и их вторые половинки. Они давно были взрослыми, у них были уже свои дети, своя реализация, свои дела. Но иногда я всё ещё видел в них тех, кем они были двадцать и более лет назад — маленьких, спорящих из-за какой-то игрушки, тех, кто нуждался в наших объятиях, похвале и поцелуях на ночь. Говорят, с сыном становишься отцом, а с дочерью — папулей. Со старшими я со временем понял это.

   С Леонасом было тяжелее всего. Он с детства был упрямым, вспыльчивым, всё делал по-своему. Если я говорил «нельзя», ему обязательно нужно было проверить — а точно нельзя? Он спорил, лез на рожон, будто специально искал границы, чтобы понять, где они заканчиваются. Мы часто сталкивались лбами, и если я не напоминал ему о своём авторитете в доме — он запросто мог об этом забыть. Иногда казалось, что мы больше соперничаем, чем разговариваем. Но он вырос и стал мужчиной, за которого мне не было стыдно. Мужчиной, которого я уважал и суждениям которого доверял, как собственным.

   Анна всегда была другой. Она была внимательной, спокойной, рассудительной. В детстве она редко давала повод для строгости, её не нужно было заставлять делать уроки или напоминать о правилах. Поэтому в отличие от Леонаса, я никогда не повышал на неё голос и не позволял себе, к примеру, грубо взять её за руку.

   Моим единственным переживанием о ней было желание уберечь её от всего. Но я понимал, что мир легко мог принять её мягкость за слабость. Поэтому я старался не делать для неё исключений. Она тоже знала слова «надо», «долг» и «правила». И самым сложным в отцовстве с ней было дать ей достаточно свободы, чтобы она не потеряла себя, и достаточно правил, чтобы она понимала как правильно адаптироваться в этом мире. И Анна выросла такой, какой я надеялся её видеть — собой, но не беззащитной.

А потом была Беатрис.