Глава 1. Никогда не возвращайтесь в город вашего детства
Никогда не приезжай в город, где вырос и в места, где был когда-то счастлив. Так когда-то говорили мамины подруги, собираясь на нашей маленькой кухне, где варили компот, пили домашнее вино и вздыхали о прошлом. Я, гоняя мяч по деревянному полу, слышала эти слова, не понимая, что в них особенного и почему после полагалось таинственно переглядываться и сладко подперев голову рукой, выводить неизменное: «Зачем вы, девушки, красивых любите? Непостоя-янная у них любо-овь».
— Любо-о-овь! — громко подпевала я, пытаясь примоститься рядом, но всегда получала нагоняй со словами: «А ну брысь отсюда! Не твоего ума дело взрослые разговоры слушать!»
Я убегала из кухни, визжа от смеха, будучи уверенной, что всё это — солнечные зайчики на стенах, запах яблок и домашней наливки, песни про любовь и красивых — и есть самое настоящее счастье. Когда я вырасту, непременно буду так жить.
Забавно, как вызывающе смешно не сбываются наши детские мечты. И я об этом ни капли не жалею.
Стоя на вокзале, я прислушиваюсь к голосу диспетчера и смотрю на потемневший от яркого света циферблат смарт-часов у себя на запястье. Рядом, возле выхода в город, висят все те же часы, которые были здесь, когда я прыгала на поезд в последний раз, чуть не опоздав и не потеряв билет.
Никогда не приезжай в город, в котором вырос. Особенно, если не был в нем восемнадцать лет.
Часы над дверью с зеленой надписью «Выход» опаздывают на три с половиной минуты. Все как обычно, ничего не изменились. Время в моем родном городе опаздывает так же, как и стрелки на старом циферблате, повидавшем не одно десятилетие.
На экране смарт-часов выскакивает зелёный кружок-сообщение: «Ну что, доехала? Когда домой?»
— Скоро... Как можно скорее, — быстро набирая ответ, проговариваю я вслух, чтобы придать себе больше уверенности.
И, закончив отвечать, поднимаю руку:
— Такси!
О том, что я зря устроила эти махи-взмахи, понимаю уже приземляясь на мягкое, проваленное до самого пола сиденье. Ни один водитель не отреагировал и не подъехал ко мне. Пришлось тащиться им навстречу, пытаясь не уронить чехол со штативом и натужно грохоча колёсами пластмассового чемодана по разбитому асфальту.
В машину сажусь к первому же таксисту, не торгуясь и не спрашивая цену у его напарников. Я знаю, что он сдерет с меня втридорога по местным меркам. Мне не жалко заплатить сколько он хочет. Все равно цены у нас сравнении со столичными выглядят смешными, к чему торговаться?
У нас. Не прошло и получаса как я здесь — а уже «у нас». Улыбнувшись этой вечной неприкаянности, спрашиваю у водителя разрешения закурить. С семнадцати лет я привыкла, что у меня нет дома. И «у нас» — это то место, где я нахожусь сейчас. Этот город не исключение, он не особенный. Просто когда-то я здесь родилась и недолго жила. Меньшую часть своей жизни.
— Зачем куришь? Тебе рожать ещё! — взгляд таксиста встречается с моим через зеркальце над рулем, и мне лень возражать. Делаю раскаявшийся вид и пожимаю плечами. С провинциальными таксистами лучше не спорить, и на переднее сиденье к ним тоже лучше не садиться. Если только не хочешь покурить и найти слишком активного собеседника на всю дорогу.
— Ладно, кури, — примирительно вздыхая, он опускает стекло рядом со мной. — Только пообещай, что бросишь! Молодая ж ещё! Зачем здоровье гробишь?
Я послушно киваю, щёлкая зажигалкой. За всю свою жизнь я так много спорила до хрипоты, что к тридцати пяти годам научилась не злиться из-за мелочей. А покровительственный тон в отношении меня — не впервые. И я буду молчать до последнего, притворяясь испуганной студенткой. Я знаю, что как только открою рот, с таксиста слетит весь его павлиний вид. Пусть наслаждается ролью всемудрого отца. А я пока помолчу и покурю.
— Затягиваешься как мужик! — тут же комментирует мою первую и впрямь слишком жадную затяжку водитель. — Куда только родители твои смотрят! Ты на каникулы или как? К кому приехала?
Я все ещё молчу, прикрыв глаза и прислушиваясь к звукам радио из старенькой магнитолы:
— В городе восемь часов пятнадцать минут! Просыпайся, трудовой край! С новостями нашей области вас познакомит...
— К кому приехала, говорю? — делая тише звук вновь настойчиво повторяет таксист. — Папка с мамкой где живут?
— А нигде, — выдыхая дым в раскрытое окно автомобиля, говорю я. — Их давно нет, умерли они. Я от наследства в пользу тетки отказываться еду. Долго откладывала, и вот — тянуть уже некуда. Как в таких случаях принято говорить? Сделал дело, гуляй смело. Вот я и хочу сделать все дела. Мне на Метростроителей остановите, как и сказала.
— Ты чьих это будешь? — подозрительнее приглядывается ко мне таксист. — Я в тех краях всех знаю... Тебя не припомню. Врешь, наверное? Точно — врешь! Не наша ты, сразу видно. Наверное, к хахалю своему приехала, а родичам наврала, и мне вот врешь, чтобы не спалиться. Ох девки, девки! Молодо-зелено! Творите дурь всякую, а потом каяться придётся.
— Сделайте радио, пожалуйста, погромче, — прошу я, понимая, что в сотый раз один и тот же разговор не выдержу. Меня любят опекать таксисты и проводники, так уж сложилось. Может, какая-то печать вечного перекати-поле на лице, с улыбкой думаю я, мельком поправляя челку и заглядывая в водительское зеркало. Если бы такая и существовала, то на мне она вряд ли отразилась бы. Я люблю свою жизнь на колёсах. Даже к своей столичной квартире никак не могу привыкнуть и считаю ее скорее перевалочным пунктом. А случайные попутчики почему-то жалеют и поучают.
— И зачем тебе это радио? Что, правда глаза колет? Рот мне заткнуть хочешь, да? — смеётся водитель, довольный тем, что вывел на чистую воду ещё одну заблудшую душу.
Скользнув рукой в бумажник, я достаю купюру, равную той, сколько он запросил с меня за дорогу.
— Это вам за молчание, — привычным тоном говорю я. — Когда доедем, получите ещё столько же на чай. Хоть слово пикните — позвоню в ваш чертов автопарк и накатаю такую жалобу, что весь месячный заработок улетит коту под хвост. Хотя стойте... Что-то я не вижу у вас никакого номера автопарка. Частник, да? Сборы и налоги, надеюсь, исправно платите?
Водитель смотрит на меня, будто я плюнула ему прямо в широко раскрытое сердце. Объяснять, что мне не нужны его поучения, смысла нет. В городах, подобных нашему, люди не считают зазорным влезть к тебе в голову и выпотрошить ее подчистую. У них это называется «поговорить по душам». Я не смогу объяснить им правила другой жизни — той, к которой привыкла я. Но сдерживать свои привычки попрошу. Или заставлю, один черт.
Остаток пути мы едем в молчании. Пытаясь показать, как резко испортилось его отношение ко мне, таксист натужно молчит, изредка бормоча сквозь зубы что-то, подозрительно напоминающее ругательства. Видимо, он думает, что я вспылила, обругав его, и сейчас мне очень стыдно. Но мне хорошо. Переживать из-за отношения людей я перестала ещё раньше, чем сбежала из этого города.
Наконец, мы подъезжаем по указанному адресу. Я расплачиваюсь с водителем, не забыв и въедливые чаевые, которые пообещала за молчание. Таксист презрительно морщится, но деньги берет, сопроводив их словами не то «спасибо», не то «сучка».
Демонстративно он не помогает мне забрать багаж — мой вызывающе розовый чемодан на колёсах и большой наплечный чехол со штативом, из-за которого спутал меня со студенткой. Меня это забавляет — я не переношу, когда прикасаются к моим личным вещам, так что, сам того не желая, он оказал мне услугу.
Благодарю таксиста за участие и приятную дорогу, наблюдая за тем, как показное недовольство на его лице становится искренним. Теперь моя цель — ветхое и обшарпанное здание, совмещающее в себе паспортный стол, нотариальную контору и службу по имущественным вопросам. Вслед несутся прощальные реплики водителя. Ага, значит все-таки «сучка». Не он первый, и не он последний так считает. Подобная стабильность в оценках меня даже радует. Должно же в моей жизни быть хоть какое-то постоянство.
Прислушиваясь, как тоскливо, словно жалуясь на свою жизнь, грохочет колёсами по разбитому асфальту чемодан, в сотый раз напоминаю себе — Полина, помни о том, что мир разный, у людей разные привычки и разная жизнь. И не таскайся со своими правилами в чужой монастырь.
С моей стороны было огромной глупостью взять с собой в городок, дороги в котором ремонтировали в последний раз, когда местные чинуши не успели растащить все деньги (а значит, очень давно) чемодан, который я брала в перелеты по Европе или в отпуск. Рюкзак или сумка через плечо были бы гораздо лучше — как в командировку или на проект в неблагополучную точку.
Хотя назвать откровенен неблагополучным мой родной город я не могу. Он просто... такой. Как и тысячи подобных ему по всей стране — застрял между прошлым и будущим. Здесь своя реальность, свои правила, о которых не стоит забывать, самонадеянно прикрываясь привычками столичного жителя.
С тех пор как я уехала, мне приходилось бывать во многих городах — благополучных и не очень. И я прекрасно понимаю, что нет никого более смешного, чем житель мегаполиса, презрительно фыркающий на провинциальную «отсталость» и несущий впереди себя свой снобизм, словно дурацкий щит. Провинция сначала посмеётся над ним, а потом наподдаст под зад изо всех сил, словно мать, которой чихать на все новомодные демократические методы воспитания.
Я хорошо знаю это, сама в детстве смеялась над такими понаехавшими. Поэтому не собираюсь пренебрегать местными правилами — но для начала их надо хотя бы вспомнить. У меня нет желания нарочно зарываться, дразнить народ своими привычками, специально тыкать в глаза, что отвыкла жить, как они. По крайней мере, поначалу. Если мне не станет слишком уж скучно.
С этой мыслью я подхожу к крыльцу, поднимаю голову вверх и не могу сдержать улыбку, разглядывая этот странный дом, чем только ни успевший побывать. Когда-то именно здесь находились мои ясли — я хорошо помню, как нас кормили какой-то баландой на большой застеклённой террасе, от которой сейчас откалывается последняя плитка. Это начиналось на границе весны и лета, с первым серьезным потеплением. Мы выходили на завтрак в одних трусах, чтобы принимать солнечные ванные, а я всегда жутко стеснялась.
Мне казалось очень странным, что мы должны есть почти голыми, и в знак протеста я громко ревела во весь голос. Взрослые сердились и кричали: «Чего верещишь? Хочешь стать рахитом?»
«Рахит» звучал очень страшно, заставляя меня смиряться со своей участью.
Стараясь сдержать усмешку, я тащу бедный чемодан вверх по стертым ступеням, думая что терпеть для меня не проблема выйти к завтраку не только в одних трусах, но и вовсе без них. Как смешно всё выходит — от нас требуют совершить что-то, когда это вызывает ужас, и запрещают делать то же самое, когда оно дается легко.
Здесь же, в этом сумрачном коридоре, в окошке одного из кабинетов, я получала свой первый паспорт — после того как детсад неожиданно переделали под госслужбу. Одного взгляда на дверь, обитую темно-коричневым дермантином хватает, чтобы вспомнить все — и то, что я была одета в самый свой нарядный сарафан в вишенку, и что считала этот документ наиважнейшим в жизни.
С тех пор у меня было много документов и удостоверений — загранпаспорта, пропуски, беджи аккредитации, открывающие дверь туда, куда пускали далеко не каждого. Но так волноваться, как тогда, в день поучения паспорта — документа, по которому я становлюсь взрослой, — у меня больше не выходило. Со временем все самое необычное становится каждодневным и обыденным. И кто знает, хорошо это или плохо.
Я медленно поднимаюсь на второй этаж. Мой бедный чемодан стонет и хрипит почти человеческим голосом, ритмично ударяясь колёсами о каждую ступеньку. Как обычно бывает в таких заведениях, нужный кабинет находится в самом дальнем углу, ещё и за большой деревянной ширмой, на которой вывешены образцы заявлений и бланков. Несмотря на ранний час — для меня ранний, — возле дверей уже собрались шустрые дамочки преклонного возраста, оживлённо обсуждающие что-то между собой. Не проходит и двух минут, как мне сообщают, что нужного мне секретаря нет, специальный бланк для заявления на отказ мне не дадут, приемный день по такому вопросу — четверг, да и то не каждый, а каждую вторую неделю месяца. А в прошлый раз по моему вопросу и вовсе не принимали, ни желающих не было, ни приёмный день не состоялся.
— А что так? — спрашиваю я, чувствуя острое желание закурить.
Когда мне говорили, что дело с наследством небыстрое и мутное, все вопросы с документами, а особенно с документами в провинциальных инстанциях решаются месяцами, я не верила. Всех дел-то: взять бланк установленного образца, заполнить его, заверить и сдать сюда же, в жилищное управление по месту прописки.
Когда я, позвонив в эту службу впервые, попыталась узнать, могу ли заполнить все документы на сайте и заверить их электронной печатью, то добилась лишь одного — трубку бросили в ответ на мои слова: «Что значит «Какой ещё интернет?» Ну есть же у вас хоть какой-нибудь сайт!» Теперь я понимаю, что такое предположение было для местных работников едва ли не оскорблением. Оно накорню нивелировало их важность и необходимость долго и сложно решать простые бумажные дела.
— А ты куда спешишь-то, милёночка? — спрашивает меня востроносая бабуля с живым взглядом бегающих глаз. — Куда спешишь? Ты небось сразу хотела все получить, а? Всё — и так вот сразу? А нетути! Нетути никого по твоему вопросу... И неизвестно когда будут. Отпуска у них! Остался один только, да и тот нарасхват. Злюшшший! Ой, злюшший, страсть!
— А помощники? Помощников нет?
— Отчего же нет? Был помощник! Был, но спился. Спился, милёночка. Что ты ему сделаешь?
— Как, совсем, что ли, спился? До смерти? — чувствуя все больший сюрреализм происходящего, спрашиваю я.
— Да нет, что ты! Типун тебе на язык! — прикрикивает на меня подружка первой бабули. — До белочки спился!
— До горячки, до белой! — уточняет первая бабуля, сразу же видя, что я ничего не понимаю. — Говорили ж ему — ты это... меру знай! Бутылка она, конечно, любой вопрос решить поможет. Но он-то совсем обнаглел, без бутылки ни одну подпись не ставил!
— Вот его бог и покарал! — вновь вступает в разговор ее подруга. — Чертей наслал!
— Каких ещё чертей?
— А вот таких вот! — показывает пальцами расстояние в несколько сантиметров бабуля. — Мелких, зелёных. Все на люстре у него катались, да на лысине прыгали.
— Карусели устраивали и адски хороводы водили! — набожно крестится её подруга. — Так его и забрала скорая помощь, вот отсюдочки, вместе со всеми чертями!
Таких живописных подробностей я не ожидаю и смеюсь. Настроение, несмотря на мерзкую новость с самого утра, немного улучшается. Не каждый день приходится слушать такие байки. На пару секунд мне становится жаль незадачливого помощника, а не себя, и страх застрять здесь дольше, чем на две недели, немного отступает.
— А чертей всех выловили?
— Чегось? — бабуля недоуменно прикладывает ладонь к уху , чтобы лучше расслышать.
— Чертей, говорю, всех забрали? Главное, чтобы больше не осталось ни одного в кабинете... А то вдруг на последнего инспектора нападут — и все! Вообще работать прекратит служба. Придётся всех распустить и на скорых забрать. Или на полицейских машинах — тут уж как бог пошлет.
— Э-э, не веришь, смеёшься над нами, да? Видать, ты из этих, из студентов? Из области? Приехала на каникулы и думаешь, что жизнь повидала, теперь точно знаешь, что да как!
Опять студентка. Да что ж такое? Побыстрее надо забросить вещи в арендованную студию, и не ходить как туристка на выгуле. У нас всегда встречали по одёжке, и мой привычный вид — кеды, джинсы, штатив в чехле, будет вызывать одно только желание — поучать меня жизни. Не скажу, что это та реакция, которую я бы хотела встречать на каждом шагу.
— Ладно, — я примирительно киваю. — Спасибо, что предупредили. Хоть в канцелярии остался кто? Или тоже всех черти похитили?
— Отчего же похитили? Все на месте, что ж у нас совсем нелюди или тунеядцы одни? Ты зайди, зайди! Они тебе скажут, когда приходить, к кому обращаться. Может, сами чём-то подмогут. Ты зайди, милёночка, зайди, не побрезгуй спросить, — в голосе моих собеседниц слышится почти искреннее дружелюбие.
— Хорошо, так и сделаю. Спасибо вам! — благодарю их напоследок, отправляясь назад по коридору.
Вслед мне летит уже знакомое:
— Ты чьих-то будешь, милёночка? К кому приехала?
— Вы их не знаете, — рассеянно машу рукой и тут же углубляюсь в свои мысли, которые прерывает фраза, совершенно мне не нравящаяся.
— Э-э, сразу видно — нездешняя! Мы тут всех знаем, милёночка! Всех знаем! Так к кому приехала-то?
Пользуясь тем, что почти дошла до конца коридора, я игнорирую их вопрос и радуюсь благовидному предлогу сбежать на первый этаж в канцелярию.
Вот так вот — не прошло и пятнадцати минут, а я уже сбегаю от назойливых бабуль. И кто там мнил себя пробивной и способной постоять за себя, а, Полина? Пятнадцать минут — и бабушки-божьи одуванчики заставили тебя улепётывать от них со всех ног. Вместе со все усиливающейся тягой закурить чувствую желание ещё и выпить. Прямо здесь, в коридоре. С самого утра.
Хорошо же меня встречает родной город, ничего не скажешь.
В канцелярии на благословенном первом этаже видеть меня рады чуть меньше, чем я их.
— Так когда я могу подойди?
— Зайдите сначала в 28-й кабинет, оставьте заявку...
— Я там была, там пусто. Меня отослали к вам.
— Что значит пусто? Ах, да, сегодня не четверг! Приходите в четверг, через неделю, приём только по чётным.
— Говорят, в прошлый четверг приема не было.
— Ах, да... Кроликов же на больничном...
— Лечится, я слыхала. На скорой увезли. Совсем плохо стало?
— Девушка, вы тут не язвите. Пока Кроликов не выйдет с больничного, приема не будет. Ожидайте до четверга, у меня всё!
И церемонно захлопнутое окошечко в старомодной арке-нише для приема. От его деревянной маленькой рамы, как и повсюду здесь, откалываются мелкие кусочки краски. Какое-то время я смотрю на них, отсчитывая про себя назад от двадцати до нуля, чтобы унять злость.
Я не буду сейчас на них орать, выбивать это треклятое окошко, а после и двери в этой убогой нише, требовать ясных и понятных указаний, грозить разбирательствам и снятием с мест за профнепригодность. Не стоит сразу скандалить и конфликтовать. Что-то подсказывает, что у меня и так будет достаточно времени для этого.
Хорошо, пусть так. Пусть быстро решить все вопросы у меня не выйдет. Я все равно приехала на две недели. Моя квартира-студия снята минимум на две недели. Ровно две недели перерыва (последние семь дней я брала на случай совсем мерзкого положения дел, и теперь понимаю, что не зря) я объявила в работе с партнёрами и заказчиками. У меня есть ещё целых четырнадцать дней — в конце концов, даже этот только начался. Или тринадцать, если я поддамся соблазну и устрою грандиозную попойку в честь прибытия.
Чемодан продолжает бухтеть на меня чудом держащимися колёсиками, когда мы вместе с ним покидаем странное здание, где мне приходилось бывать и до этого — вот только никогда меня не трясло от злости так, как сегодня.
Никогда не возвращайтесь в места вашего детства. Иначе они покажутся вам маленьким и тесными, как домик для подросшей Алисы из страны чудес, выпившей чудо-настойку и проломившей его крышу. Сейчас бы я с удовольствием тоже проломила чью-то крышу или бестолковую голову, допустившую такую тягомотину из-за мелкой бумажки в начале двадцать первого века, когда все дела решаются одним кликом в интернете.
Но этим я займусь потом. Сейчас главное — доехать до моего временного жилища, вырубить телефон и не отвечать на жалостливые звонки тетки, которая обязательно решит, что всю эту волокиту я устроила самолично, из подлости душевной. Потому что мне нужна эта несчастная квартира, где я когда-то росла, в права владения которой вступила по глупости в двадцать лет, а теперь вот не спешу отдавать и специально порчу нервы ее кровиночке, ее доченьке, которая вышла замуж и собирается жить там и строить семью, не то что я, бестолковая и бездетная, презирающая нашу семью, наш род, свой город и свои корни.
Прыгая в проходящий мимо маршрутный автобус (хватит с меня местных таксистов) я с удовольствием жму на кнопку отбоя в телефоне, сбрасывая тёткин звонок, заранее, по памяти слыша ее ноющий голос: «Поли-ночка, ну что там? Что, опять ничего? Я так и думала... Так и думала... Ох, что же нам теперь делать? Что делать-то?»
Никогда не возвращайтесь в город вашего детства. А если вернулись — будьте готовы к любым сюрпризам. И не думайте, что сможете управлять своей жизнью точно так же, как раньше привыкли.