Глава 2. Никогда не приходите в гости без приглашения

Моя новая квартира находится в бывшей котельной на отшибе города. Да, именно так — я спланировала это заранее.
Устав от звонков тетки, которая ухитрялась найти меня и в роуминге, и на срочном проекте, и в отпуске, где меня искали десятки заказчиков и не находили — а вот тетке это удавалось, — я не выдержала и полгода назад пообещала ей приехать в начале лета, чтобы решить все вопросы, из-за которых она не могла спокойно жить, а заодно и мне не давала.
Так что подготовиться у меня было время — морально и материально. С моральной готовностью, чувствую, я слегка переборщила, а вот в плане жилья — хорошо, что занялась этим вопросом заранее.
— Сейчас я заеду, поселюсь у себя и для начала высплюсь, — по старой привычке, чтобы убедиться в том, что все под контролем, бубню я себе под нос. — А потом у меня есть две недели — и один черт, решим вопрос или не решим. Дольше я не останусь ни на день. В конце концов, не мне нужны все эти бумажки. А если и дальше будут наяривать по поводу справки, возьму и продам эту квартиру, чтобы отвалили навсегда.
От неожиданно веселой идеи останавливаюсь посереди улицы и довольно хихикаю. Моя семья так уверена, что я меркантильное чудовище и обязательно подсуну им пакость, что давно было пора оправдать их подозрения.
— Дура ты, Полина, — снова обращаюсь сама к себе. — Нет, чтобы додуматься до этого хотя бы вчера, до того, как села на поезд! А так — уже поздно. Хотя — нет, не поздно. Две недели — и до свидания. И никакого отступления от намеченных планов.
Словно почувствовав просветление настроения, телефон в моих руках радостно пищит. Звонит мой агент по недвижимости — подруга и святой человек, которая последние лет пять ищет для меня квартиры в городах, где мне приходится останавливаться, помещения под выставки и всякие безумные заброшки, в которых классно проводить арт-перформансы.
— Полик, привет! Ну что, ты на месте? Видела, что мы для тебя приготовили?
Настя, как всегда, что-то перекусывает на бегу. Когда временами я думаю, что моя работа не для нормальной жизни, то вспоминаю Настю и успокаиваюсь. Если у меня иногда творится полная неразбериха, то у неё и вовсе — светопреставление каждый день. Я, по крайней мере, отключаю телефон хотя бы на ночь. Она же позволить себе такой роскоши не может.
— Привет, — прикладывая трубку к уху одной рукой, другой я достаю сигарету из пачки и снова закуриваю. — Настя, это кошмар. Это какая-то жопа, Настя!
— Что? — в ее голосе тут же начинает звенеть напряжение. — Не нравится студия? Не успели доделать к твоему приезду?
— Да причём тут студия? — переворачивая и так натерпевшийся чемодан вверх дном, я сажусь на него прямо посреди некогда асфальтированной дорожки. В знак ещё большей скорби по бездарно слитым двум неделям жизни напяливаю чёрные очки, чтобы закрыться от проходящих мимо людей, без стеснения оборачивающихся на меня. — Я ещё не была там. Я была в жилищном управлении — и полный ноль! Полнейший! Кажется, я застряла здесь как муха в смоле. Здесь все такое липучее, словно в ловушке для тараканов.
— Ты же сказала — для мух! — убедившись, что основная проблема не касается жилья, Настя снова бодра и весела.
— Да пофигу! Для мух, для тараканов! Главное, что липучее. У меня такое чувство, что это самая бесполезная моя поездка. Зачем я только согласилась на все это? Знаешь, я вот что думаю — не смогу решить за две недели все вопросы — продам квартиру. Вот тебе мой четкий план! Нет квартиры — нет назойливых родичей. Как тебе такая идея? Возьмёшься продать мое старое жильё?
— Ну уж нет! Я за такую комиссию давно не работаю, ты же знаешь! — смеётся Настя. Хорошо ей. Она может смеяться, потому что прямо сейчас бежит по улицам шумного живого города, где всем на тебя пусть и плевать, но никто бестолково не лезет с советами и поучениями. А я сижу здесь, нагло курю посреди улицы и слышу уже от четвёртого пешехода: «Стыдоба! Совсем совесть потеряли! Шли бы себе в притон накуриваться!»
Настя права — квартиры в нашем городке стоят неприлично мало, полугодичная аренда столичной двушки и то потянет больше. Городок не развивается, новое жильё никто не строит, а старое иногда не могут сбагрить даже за неприлично низкие деньги. Только обмен все ещё процветает по старинке. Ну кто будет морочиться из-за недвижимости здесь? Разве только моя тетка и родичи, свято уверенные, что однажды я захочу вернуться сюда и отобрать у них квартиру из вредности.
— Что мне делать, Настён? — чувствуя внезапно накатившую волну меланхолии, спрашиваю я. — Все было не так уж плохо, а потом позвонила ты... и стало прямо очень хреново.
— Так, послушай меня, — о том, что Настя серьезно отнеслась к моим словам свидетельствует то, что она хотя бы остановилась — я слышу это по ее ровному дыханию. — У тебя сейчас первый откат после приезда. Спокойно. Это пройдёт, слышишь меня? Там все очень плохо?
— Хуже некуда, — говорю я, в добавок ко всему чувствуя желание зареветь.
— Ничего, ничего страшного. Смотри, ты уже поняла, что это жесть, хуже не будет. Но ты же не видела то, что мы сделали с этой, мать её, котельной! Ты не видела! Клянусь, когда ты увидишь, ты забудешь обо всем, у тебя зачешутся руки и ты только и будешь делать, что эти свои инсталляции! Полинка! Там потолки в три с половиной метра! И промзона рядом! Все как ты хотела! Я знаю твои вкусы, мы все делали, как ты любишь!
— Ты так рассказываешь, будто сама там была, — с улыбкой смахивая с глаз непрошеную слезу, говорю я, чувствуя, что мне действительно легчает.
— Нет, не была, — Настя опять бежит по улице, в трубке шумит ветер, заглушаемый громкими и нервными гудками машин. У нас как обычно пробки. А здесь — потрясающе пустая дорога, хоть устраивай на ней часовую съемку без согласования с местными властями. — Но был дизайнер, ты не забывай, и он показывал мне панораму с объекта! Что он ещё сказал? То же самое, что и ты. Городок — жопа, но квартира — мечта! Исходник был конечно классный — такой добротный кирпич, хорошие стены, балки и крепления. Тебе местная мэрия ещё денег должна приплатить за то, что мы взяли этот неликвид в аренду и что с ним сделали! После твоего отъезда они смогут его сдавать её арт-обьект и модный лофт!
— Да что мы там сделали? — радуясь возможности отвлечься на привычные разговоры, продолжаю я, поднимаясь с чемодана и двигаясь в направлении, которые указывает мне навигатор в телефоне. — Купили мебель и слегка в порядок привели. Не так уж и дорого это вышло.
— Вот именно! Именно! — активно продолжает Настя, слыша перемену в моем голосе. — Полик, вспомни, что ты говорила мне пару дней назад? Надо воспринимать эту поездку как командировку! У тебя есть шикарные локации, а уж что и как там снимать, ты сама найдёшь. Ну? Попустило? А то совсем расклеилась, я тебя не узнаю!
— Попустило, — выдавливая из себя кривую улыбку, говорю я, глядя на поле, заросшее чертополохом и колючками, к которому выводит меня стрелочка интернет-навигатора. Через эти заросли мне надо будет перебраться к месту моей шикарной «локации».
Что ж, тем лучше, если мое временное жилище будет окружено колючками. Это точно отобьёт охоту у незваных гостей заглядывать ко мне.
— Ну все, котик, мне пора! — щебечет в трубке Настя, а я рассеянно киваю, совсем забыв, что она не может меня видеть. — Значит так — звони, пиши, и вечером жду тебя по видео-связи. Я хочу своими глазами увидеть, какую конфетку мы сделали из этого промышленного говна!
— Вот спасибо, подбодрила — снова смеюсь я. — Ладно, до вечера. Позвоню и покажу тебе все лучшим образом. Предупреждаю сразу — буду пьяная.
— А то я тебя такой не видела! — задорно парирует Настя. — Все, Поль, отключаюсь! Срочный клиент на линии и как всегда — полный придурок. Пока-пока, до вечера!
Со вздохом жму на кнопку отбоя и делаю первый шаг в это чертово поле. Все пятнадцать минут, пока я бреду по нему, приподняв чемодан, чтобы пощадить его и без того расшатанные колеса, я думаю об одном. Ученые занимаются глупостями, пытаясь найти доказательства существования различных вселенных. Мой последний звонок был совершенно из другой реальности. Какое ещё нужно доказательство существования параллельных миров, которые никогда не пересекутся?
Наконец, я вижу на горизонте мое жилище — издалека оно напоминает то ли башню, то ли полуразрушенный замок. На самом деле, это старая котельная, пришедшая в запустение. Когда мы увидели ее первый раз на спутниковых снимках, я влюбилась в это кирпичное чудовище с первого взгляда. Полгода назад поле, через которое мне пришлось пробираться, было засыпано снегом, а сразу за котельной находилась большая промышленная зона завода, который не работал уже лет тридцать.
Это то, что надо, тут же решила я. Тем более, к этому неприступному замку был и другой подъезд, вот только заходить нужно было с противоположной части города,  а не с той, откуда пешком шла я, проклиная всё на свете.
Ну да ничего. По крайней мере, проблем с выходом в город у меня не будет. А когда придётся снова ехать в управление, возьму такси. И пусть хоть один водитель попробует что-то пикнуть против.
Настя оказалась права. Как только я открываю дверь с громко лязгающим тяжёлым замком (один он обошёлся нам дороже, чем мебель, которой мы решили заставить пространство) я тут же забываю о том, что остаётся за стенами.
— О господи, — говорю я, роняя чемодан, который решает взбрыкнуть напоследок и пускает большую трещину по пластмассовый крышке. — Господи, какой свет. Спасибо тебе!
Подбегаю к огромным арочным окнам, в слегка закоптившееся от времени и промышленных выбросов стекло которых льётся рассеянное, совершенно сюрреалистическое свечение с улицы, подмигиваю небу и поднимаю большой палец вверх. Что бы там ни говорили представители всех религий, я точно знаю — бог есть художник, а весь наш мир — его самая крутая инсталляция. И я с удовольствием ловлю ее в объектив, признаваясь в любви к его творениям. Поэтому мне легко общаться с богом, я считаю его своим другом. Ну какая творческая душа не поймёт другую творческую душу?
— Спасибо! Спасибо за такой подарок  Ты не дашь мне сойти с ума от скуки. Это очень хорошо! — говорю я, глядя вверх и довольно обхожу свои новые владения.
Мы не трогали заднюю часть котельной — кое-где там обвалилась крыша, ещё и крепления были ненадежными. Мой друг-дизайнер, который выезжал на объект, пока он не стал моей квартирой, сразу же выбрал то место, где была проходная и подсобные помещения, и хорошо тут потрудился. Его основная работа по перепланировке осталась в проектной программе, остальное же воплощали в жизнь местные рабочие за такие копейки, что дизайнер плакал и страдал, а потом и пригласил их к себе на новые объекты, только по прежним ценам. Рабочие сначала согласились, а по прошествии двух месяцев задрали оплату за свои услуги выше среднего по столице, поняв как их облапошили. Дизайнер снова пролил пару скупых хипстерских слез и сторговался с ними до устраивавшего обоих варианта, содрав клятву, что качество работы не пострадает.
Чем закончилась эта эпопея, я так и не узнала, потому что в разгар их разбирательств улетела на месяц в командировку. Но в том, что в моем жилище местные ребята выложились по максимуму, я не сомневалась. Слишком хорошо я знала нашего пронырливого истеричку-дизайнера, который несмотря на «непацанские понты», как привычно характеризовали его рабочие, был такой въедливой стервой, что отвертеться от его требований не мог никто.
— Отлично. Все просто отлично, — довольно потирая руки, обхожу огромное помещение, разделённое на три части.
Одну из них я сразу попросила оставить свободной для работы — и она , как я и хотела — совершенно пуста,  в углу виднеется только мягкое кресло-мешок и тумбочка, открыв которую, я нахожу бутылку Джек Дениелс, упаковку яблочного сока и два стакана. Не выдерживая, я снова смеюсь — чувство юмора моих друзей всегда на высоте, как и знание моих привычек.
— Ваше здоровье, амигос! — тут же наполняя стакан на три четверти виски и лишь на четверть соком, я торжественно салютую бокалом.
Знаю, они слышат меня даже через черте сколько километров. Пусть с родным городком мне повезло мало, зато с друзьями и приятелями — от души. 
Дальше так называемая кухня — здесь тоже все сделано по первому разряду. Я не люблю готовить, у меня на это мало времени, поэтому одной мультварки и маленького переносного холодильника вполне хватает. Все равно большую часть времени он будет пустым. Зато здесь есть огромный стол из грубого дерева, над которым висит несколько модных, с закосом под промышленный шик ламп, а в углу напротив стоит большой светильник.
— Куплю свечи и будет мне кайф, — подвожу итог я, обходя два дивана у стола, один — большой, другой поменьше. Черт, здесь можно было бы собрать неплохую компанию, вот только где я ее возьму?
Ладно, обо всех проблемах буду думать позже. И решать их тоже — по мере поступления.
Третий сектор занимает моя вроде как спальня. Делая ещё один глоток Джека, который приятно согревает горло, довольно улыбаюсь. Все как надо, все хорошо и даже лучше.
Я сразу попросила дизайнера — никакой одноразовой мебели и кроватей из Икеи, а потом, опомнившись, посмеялась над казусом. Какие ещё кровати из Икеи, тут никакой Икеи отродясь не бывало. Что точно можно записать моему городку в жирный плюс — отсутсвие громких брендов, чьё раздутое имя часто далеко от качества того, что они продают. Ни Макдональдса, ни Кей-Эф-Си, ни Зары, ни Старбакса. Земля свободы и первозданной чистоты 
— Да, мне здесь по-настоящему нравится! — говорю я, плюхаясь на огромный ортопедический матрас, накрытый покрывалом и усыпанный множеством подушек, больших и маленьких. Дизайнер постарался и сделал настоящее ложе, соорудив что-то вроде высокого помоста величиной с матрас, так что я получила настоящую кровать — простую и огромную, чтобы спать как я люблю — свободно раскинувшись, без боязни грохнуться с маленькой кроватки (именно такая у меня была в детстве)
В кирпичных углублениях в стене стоят незажженные свечки, и глядя на них, мне хочется уже не смеяться, а плакать от благодарности. Все мои бытовые фетиши и хотелки учтены в полной мере. Ещё и огромные окна рядом. Солнечный свет не будет помехой — во-первых, легкая копоть на стёклах делает его мягким, а во вторых — у меня с собой есть маска на глаза, не раз спасавшая во время долгих перелётов.
Переворачиваясь на живот, я довольно пью свой виски и болтаю ногами, слишком поздно сообразив, что обувь тут надо снимать у самого порога. В нашей стране не так уж много городов, позволяющих забираться на постель в обуви, и мой родной — точно не из них. Буржуйскую привычку не разуваться я привезла из чистой и сытой Европы, и здесь она выглядит особенно нелепой.
— Все хорошо, все хоро-ошо! — напеваю я под воздействием моего друга Джека, уже удивляясь, почему так огорчилась с утра. — И будет ещё лучше! — объявляю я своему отражению в зеркале, переходя в третью секцию квартиры.
Здесь для меня оставили что-то вроде зоны отдыха. Посреди кирпичной стены громоздится нечто похоже то ли на картину, то ли на продукт современного искусства — из большой деревянной рамы прямо на меня торчат гроздья рябины, сухоцвет, жестянки и внезапно залакированные, самые настоящие кости и череп. Подозреваю, что все это — продукт деятельности нашего дизайнера, прибывшего сюда принимать работу и прогулявшегося по промзоне в обнимку с другом Джеком, плескавшимся у него в бумажном стакане (наш творец интерьеров принципиально не ест и не пьет из пластиковой посуды, желая спасти планету от загрязнения)
Что ж, искусства много не бывает, думаю я и снова поднимаю стакан, салютуя голове мертвого козла, грозно висящей посреди картины. Когда-то это было вполне приличное домашнее животное, по глупости сбежавшее на промышленный пустырь, где его сожрали стаи голодных собак. Или оборотней — ещё в школе мы шутили, что в воздухе нашего города находится столько вредных выбросов, что неудивительно, если животные уже начали мутировать. А вскоре к ним присоединимся и мы, люди.
Зона отдыха навевает на меня почему-то весьма загробные, совершенно далекие от умиротворения мысли. Значит, нужно выпить ещё стаканчик. Возвращаюсь к тумбочке, лью в бокал уже чистый виски и с удовольствием опрокидываю в себя одним глотком. Так-то лучше. Это мне вместо приема витаминов с утра.
Издалека зона отдыха видится в более благостном свете — голова козла уже не смотрит так осуждающе, внимание привлекает красивый контраст темно-коричневого кирпича и нескольких полок в стиле индастриал, сколоченных из металлических балок и небрежно выкрашенных чёрной краской. Суровая эстетика сурового края. Уверена, что материал для этих полок тоже притащили рабочие прямо из промзоны. Что ни говори, это очень удачное соседство.
Перед картиной с головой козла валяется громадный пуф, или бескаркасный диван, как его принято назвать в дизайнерских кругах. Не могу сказать, что знаю хотя бы одного человека из своих старых друзей, кто согласился бы чиллить под картиной с костями и консервными банками. Ещё более не уверена, что желающие найдутся в нашем, весьма далеком от авангарда крае.
Ну и ладно. Зато со мной всегда мой друг Джек. Его уж точно ничем не смутишь.
Тишина, плотно окутавшая лофт с высоты кирпичных сводов внезапно начинает меня тяготить, и я вспоминаю, что надо разобрать чемодан. Здесь срочно нужны следы жизни хоть кого-то, кроме загадочного козла на инсталляции: одежда, разные мелочи на железных полках, весь мой распакованный рабочий инвентарь и, конечно же, музыка. Резко вытряхиваю на больший из диванов содержимое чемодана и сразу же нахожу ее — мою переносную колонку, способную мощью басов поднять из-под земли армию зомби. Подключаю её к телефону и болезненно морщусь — интернет здесь слабый, но спасибо, хоть вообще есть. Ничего, к вечеру выберусь в город и накачаю себе гигабайты музыки, а пока — стоит порадоваться, что связи хватает хотя бы на треки без перерывов. А в интернете смогу повисеть и попозже.
Дальше распаковываю штатив, устанавливая его в рабочую зону, рядом выкладываю из рюкзака запечатанный задник-фон, дорожный диод-подсветку, мини проектор, чехлы с объективами и фотоаппарат. За годы переездов у меня сложилась привычка возить свои сокровища всегда отдельно и не отпускать от себя ни на секунду. Не знаю, что бы я сделала с тем, кто бы ухитрился потерять мою ценную кладь или не дай бог, небрежно швырнуть ее в багажник.
Отхожу на несколько шагов — студия постепенно приобретает черты человеческого жилища, причём жилища моего. Одежду быстро развешиваю на плечики на раме, заменяющей мне гардероб и передвигаю в зону отдыха, поближе к козлу, торчащему из рамы.
— Здесь немного, так что не запаришься. Надеюсь, ты ничего не имеешь против женских шмоток? А если и имеешь — мне плевать, — говорю я черепу. Алкоголь всегда развязывает мне язык, так что в собеседники годится даже мертвый козел.
Остальные мелочи сгружаю на полки, параллельно наливая себе ещё виски, в этот раз снова разбавляя. В моем новом доме нет ни крошки еды, так что если я не хочу свалиться без чувств раньше времени — придётся следить за выпивкой.
Свалиться я действительно хочу — только спать, а не в пьяное забытьё, после которого непременно будет тошнить и раскалываться голова. Поэтому клятвенно обещаю козлу, что это последний бокал — по крайней мере до вечера, который вряд ли откроет мне горизонты удивительных событий.
— Слушай, давай уже по имени общаться, что мы как не родные, — стаскивая с себя джинсы и майку, говорю козлу. — Тем более, нам ещё жить вместе, целых две недели. Я перед тобой голая ходить буду, — игриво сообщаю ему я, и доказательство своих слов сбрасываю белье и с удовольствием потягиваюсь. Свобода от швов и тесных лямок — это же прекрасно. Главное сейчас — в ванную, одежду — в стирку, и до вечера — в меру здоровый сон, пока моя печень будет справляться с последствиями Джека, чтобы проснувшись я смогла продолжить выпивать. Что ещё остаётся делать в этой дыре?
— Две недели, слышишь? — снова обращаюсь я к козлу, подбирая одежду с постели. — Это мой план! А я никогда не отступаю от своих планов! Две... — я пытаюсь подавить накатившую зевоту, — недели. И если я останусь хотя бы на день дольше, можешь меня забодать. Хотя... — критично оглядываю я его, проходя мимо картины, чтобы подняться по небольшой лестнице в бывшую баню, превращённую стараниями моего дизайнера в приличную ванную. — Ни черта ты не сделаешь... ты же мертвый! Знаешь... Я назову тебя Антошкой. Да! Козел Антон! Совсем как мой первый парень! — довольная своей шуткой нетрезво хихикаю я. — Такой же долбанутый и вечно недовольный! — на этом месте я понимаю, что с Джеком пора завязывать — склонность к шуточкам про бывших всегда выдаёт во мне вторую стадию опьянения.
На третьей я начинаю буянить и мне очень не хочется достигать ее раньше времени.
Не буянить в родном городе — таков ещё один серьёзный мой план.
С этими мыслями я погружаюсь в небольшую ванную, наполненную тёплой водой и какое-то время пытаюсь рассматривать остатки старой плитки, которую мой дизайнер не стал трогать, потому что посчитал ее ретро-шиком. 
Мне тоже нравится эта плитка — от неё веет чём-то давно забытым, детским и наивным. Как от запаха свеженарезанных для компота яблок. А, точно же! Такая же плитка была в большой общей бане, куда я со взрослыми ходила каждую неделю — из-за засухи летом у нас нередко отключали воду и давали ее по часу в день. После завтраков в одних трусах это была ещё одна серьезная пытка для меня, но сейчас, по прошествии времени эти воспоминания вызывают лишь ностальгию и не совсем трезвую улыбку.
— Никаких больше бань, — говорю я, склоняя голову на небольшой валик из полотенца, положенный на бортик. Работающая неподалёку стиралка мерно жужжит, ещё сильнее навевая желание закрыть глаза. — Все это приятно вспомнить, но жить здесь — ни за что. И приезжать сюда, по хорошему, не надо было... Две недели... и все... —  я прикрываю тяжёлые веки и удобнее пристраиваю голову на свернутое полотенце-валик на бортике ванной. — Ни днём больше... И я уеду отсюда. Уеду...
Во сне, который подбирается мягко и незаметно, я как будто слышу голос, повторяющий эти же слова. Снова и снова. Снова и снова. Вот только почему их произносят с такой тревогой? Но даже это не кажется мне странным. Как всегда во сне, мы ничему не удивляемся...

******
Просыпаюсь я спустя час от того, что вода в ванной стала совсем холодной, машинка, закончив стирку, устала пищать, а я — чертовски замёрзла. Последние минут десять меня мучил кошмар о том, что за мной гонится полицейская машина и противно пищит. Теперь я понимаю, откуда взялась эта сирена.
— Да заткнись ты уже наконец! — обращаюсь к паникующей стиралке и встаю из остывшей воды. По телу сразу же мерзкими колючими мурашками начинает скользить холод, и кожа становится синюшной. Отлично, замерзнуть в средине июня в наших тёплых краях — это надо ухитриться. Оказывается, для этого и изобретать ничего не надо. Всего лишь уснуть в остывшей ванной.
Нажимая кнопку отбоя, отключаю стиралку и вытряхиваю чистую одежду в корзину, предварительно обмотавшись полотенцем.
— Полина, спать надо в кровати. Спать надо в кровати, Полина — снова говорю себе, морщась от ощущения затёкшей шеи.
Хотя, и это не всегда секрет успеха. Как-то я спала в кровати с зажженной сигаретой, услужливо подсказывает память. А ещё когда-то не рассчитала со снотворным и проснулась спустя сутки с такой головной болью, что любое похмелье могло показаться райским чудом. Так что не в кровати дело, а в склонности к идиотскому риску, которую я никак не могу побороть. Вот и сейчас — уснув в ванной, я могла соскользнуть в воду и захлебнуться, но всё-таки проснулась. Спасибо пищащей стиралке.
— Спасительница моя! — говорю ей, развешивая вещи на сушитель, расположенный тут же. — Я больше не буду, честно. Больше не буду рисковать как дура. И спать буду только в кровати — вон какая она у меня офигительная. И не пить таблеток. И вообще, особо не пить.
Своё последнее обещание я нарушаю спустя несколько часов, после первой же вылазки в город. Меня так трясёт, что первым из того, что я делаю — это бросаю пакеты у порога и иду, снова забыв снять обувь в направлении бутылки Джека, призывно стоящей на столе, наливаю четверть бокала, и тут же его выпиваю.
— Курицы! — с грохотом ставя стакан на стол, громко объявляю я. — Долбанные идиотки!
Мне ужасно хочется ещё и плюнуть в стену, но вовремя вспоминая, что эта стена — моя, да и вообще до неё далеко, можно заплевать пол, я унимаю это желание. Вместо этого разворачиваюсь, возвращаюсь к пакетам и тяну их к столу, где начинаю разгружаться, зло швыряя запечатанные свертки на деревянную поверхность. Не закончив это дело, я отбрасываю неразобранный пакет, и снова пересекаю студию в поисках пачки сигарет и зажигалки. Наконец, сняв обувь возле входа, я нахожу свой Мальборо и, приземляясь на матрац, заменивший мне кровать, с наслаждением затягиваюсь.
Курить в постели — о да! Не с этим ли я борюсь, закономерно опасаясь, что как-нибудь сожгу себя заживо? Чтобы противодействовать глупой привычке, тут же поднимаюсь и отхожу на пару метров, утаскивая с собой пепельницу.
Мое новое место для курения — широкий подоконник среднего окна, одного из троих, равномерной удаленный как от кровати, так и от рабочей зоны. Поджечь камеру и инструменты я опасаюсь больше, чем поджечь себя.
Зажав сигарету в зубах, левой рукой открываю небольшую раму, одну из многих в окне, правой включаю блютуз, чтобы сконнектить телефон и колонку. Душа требует чего-нибудь подрайвовее, какого-нибудь злого и забористого рок-н-ролла. Быстро нахожу то, что мне надо и блаженно вдыхаю дым, прислушиваясь к голосу Гарика Сукачёва: «Ну а мы, ну а мы — педерасты, наркоманы, фашисты, шпана. Как один социально опасны и по каждому плачет тюрьма!»
Улыбаюсь, как будто мне лично посочувствовала вся Бригада С и подпеваю:
— И мы катимся вниз по наклонной с точки зрения высших сфер, — глубокая затяжка, глоток виски... ах, как же хорошо... — Молодежные группировки берут с нас дурной пример!
Любимая музыка — лучше любого терапевта. И компания Джека Дениэлза, конечно же.
Не выпуская сигарету изо рта, ставлю песню на повтор, наливаю новый стакан виски и иду готовить. Хорошая же из меня хозяюшка, хоть кулинарное шоу снимай. Козел Антошка все более презрительно смотрит со стены.
— Если что не нравится — можешь валить нахер! — объявляю ему сквозь зубы, двумя руками отламывая курице ноги. — Хотя, куда ты денешься, ты же мертвый. И, знаешь, по-моему, не только ты. Только до тебя дошло, а до остальных — ещё нет. Ну и черт с ними!

Сейчас мне не до высоких материй. Мне нужно расправиться с этой курицей, запечь ее, или сварить, или изжарить. Два пирожка с капустой — все, что мне смогли продать из готовой еды, — не радуют мой пустой около суток желудок. А еще кажется, что они растворились в виски во мне, не успев даже перевариться как следует.
— Так. Я могу, я могу. Я готовила себе в общаге. И даже после универа готовила. Сейчас мы тебя чем-то зальём... Сметаной какой-нибудь. Или вискариком... — говорю я курице перед тем, как четвертовать её острым тесаком.
Моя склонность общаться со всем, что попадётся под руку, начинает вызывать беспокойство. Скорее бы Настя вышла на связь, я рискую не дожить в добром здравии до ее звонка. Смотрю на смарт-часы и стону в голос, не стесняясь. Без пятнадцати семь вечера. Время в этом чертовом городке тянется по каким-то своим дурацким законам, в несколько раз медленнее. Пока настанет одиннадцать часов, когда мы договорились созвониться с Настеной, я успею несколько раз сойти с ума.
— Вот так, отправляйся! — даю прощальное напутствие курице, по частям запихивая ее в чашу мультиварки, поливая, как обещала, и сметаной, и виски. Я так и не смогла выбрать наиболее подходящий ингредиент.
Произнося про себя молитву всем кулинарным богам, искренне надеюсь, что моя затея увенчается успехом. Пока я здесь, готовить придётся регулярно. Мне не удалось ни поужинать в городе, ни узнать у местных хоть какой-нибудь совет или рекомендацию, где это можно сделать.
В первой же наливайке, которую я не признала сразу, обманувшись вывеской «Пельменная» из закусок мне смогли предложить только сухарики, орешки и солёную рыбу. А еще пиво, паленый коньяк и местный самогон на выбор. Плюс весьма сомнительную, но весьма оживившуюся при моем появлении компанию. Еле вырвавшись на свободу, я твёрдо решила, что не готова к такому дружелюбию. Никаких больше пельменных. Пойду в то место, где собирается самая приличная и хозяйственная публика — в местный гастроном.
Пешком от моего жилья ближе всего до окраины, поэтому я даже не надеюсь встретить супермаркеты, пара из которых есть только в центре. Ищу и нахожу самый настоящий гастроном — типичный магазинчик из тех, которые мало изменились со времён моего детства. Тяну на себя старую, если не старинную железную дверь с деревянными вставками, на одной из которых, если меня не обманывает зрение, вырезаны серп и молот, и понимаю, что не обманулась.
Да, восемнадцать лет пролетели, не задев это место. В нем такие же холодильники, витрины еще советского образца, в углу виднеется автомат с газировкой — к несчастью, неработающий. Очень жаль. Я бы с удовольствием выпила сейчас сладкой грушевой воды с сиропом — по моим воспоминаниям она была гораздо вкуснее всяких буржуйских кока-кол.
Внутри, как и много лет назад, приятный полумрак и пустота. Полки до сих пор почему-то заставлены наполовину, на самом видном месте — многочисленные россыпи консервов, сгруппированных в причудливые пирамиды. В голову сразу закрадывается мысль о тех, кто их выкладывал и не жалко ли им было своего времени. Хотя... О чем это я? Свободного времени здесь преступно много, так что можно понять местный народ, добровольно строящий пирамидки из тюльки.
Как всегда в подобных магазинах наличествует уставшего вида продавщица и несколько постоянных покупательниц, которые ведут доверительный разговор с подругой по ту сторону прилавка. Быть с продавцом в хороших отношениях всегда считалось у нас хорошим тоном и принадлежностью к высшей касте. Так для тебя кое-что и припрятать могут, и вовремя предупредить, если несвежее, и обвешиваться будут без наглости, по-человечески.
Ни капли не смущаясь такой кумовской атмосферы, я уверенно иду к старожилкам города, понимая, что нашла тех, кто мне был нужен. Уж эти хозяюшки точно расскажут о всех самых лучших точках и я буду знать, куда ходить за сметаной, а куда — за мясом. Судя по ассортименту этого магазинчика, покупать все нужные продукты в одном месте у нас до сих пор не принято.
Подружки—хозяюшки смотрят на меня пристально и неприязненно, окидывая с ног до головы взглядом «Ты чьих будешь?» Удивительный излом сознания в наших краях — заходить в кафе или магазин, если ты одна или никого здесь не знаешь, считается едва ли не грубостью. Как будто пришёл без приглашения в гости не на свою территорию. Каждый сверчок знай свой шесток, как говорится.
Надеюсь, что на меня эти правила больше не распространяются. Будучи подростком, я ходила только в магазины и на рынок в своём районе, так что в неуважении к традициям меня нельзя упрекнуть. Сейчас же я вообще приезжая. Почти туристка. Для меня могут быть особые скидки в отношении, на которые я продолжаю надеяться, но зря.
Никогда не стоит ходить в гости без приглашения. В этом я убеждаюсь, когда под все более неодобрительные взгляды подхожу к прилавку, о который опершись монументальной грудью, на меня смотрит продавщица. На ее лице так ясно написан вопрос «Че приперлась?», что единственным адекватным ответом могут быть только смущенно потупленные глаза и невнятное блеяние: «Я... Это... А можно булку хлеба?»
И все бы хорошо, если бы я умела так делать. Но сколько себя помню, в ответ на откровенное оценочное разглядывание — в саду, в школе, в поликлинике, я могла только нагло пялиться в ответ, лыбиться и говорить: «Здра-авствуйте!А я — к вам!» Смолчать или опустить глаза было совершенно невозможно. Это все равно, что не дать сдачи обидчику или смолчать, когда тебя оскорбляют. Потом полночи спать не будешь, станешь вертеться на одном месте, а утром обнаружишь, что ищешь топор, припрятанный в кладовке, чтобы пойти и продолжить разговор.
Из-за этого мне часто повторяли: «Нахалка ты, Полька! Никакого уважения к старшим!»
Ну что ж, раз его раньше не было, так и сейчас нет. И, улыбаясь самым препохабным образом, я по привычке выпячиваю грудь вперёд и так же, как и двадцать лет назад, говорю:
— Здра-авствуйте! А я к вам!
Величественная дама продавец неодобрительно хмурится, ее подруги переглядываются, откровенно фыркая и пуская глаза под лоб.
Что-то не то. Не должно быть такой реакции на мое приветствие — тихо пофыркать за спиной и покрутить у виска — это одно. В открытую демонстрировать желание вцепиться тебе в волосы — совсем другое.
Понимая, что сходу не могу разгадать эту загадку, продолжаю засыпать недовольных женщин вопросами.
— Подскажите, пожалуйста, что я могу взять у вас из готовой еды? Что-нибудь порекомендуете?
Продавщица, приподняв бровь, надменно хмыкает и одним взглядом показывает на полку с пирожками. На вид они какие-то совсем уж страшные, но мой голодный желудок тут же начинает призывно урчать.
Смущаясь, опускаю взгляд вниз, пытаясь утихомирить некстати возникшее урчание — и тут же понимаю причину такого осуждения. Равно как и повышенное дружелюбие от местных пьянчужек в пельменной. Черт побери, ну как я могла так опростоволоситься!
Спеша за покупками, я оделась как обычно дома — свежая белая майка и джинсы, очки, чтобы скрыть синяки под глазами, кеды и никакого белья под низ. Нет, причитающиеся каждой порядочной женщине трусики под джинсы я, конечно, надела. А вот о лифчике забыла, закономерно решив, что это не гос.инстанция, к чему мне какие-то ограничения. Да и вообще, с моей нелюбовью к натирающим лямкам и тесным застёжкам, от которых противно чешется спина, я часто пренебрегаю этой частью гардероба. Грудь под майкой, естественно, угадывается. Мне на это давно плевать, равно как и большинству народа в тех местах, где я обычно бываю. Вот только местный магазинчик — явно не то место. И я об этом вспоминаю слишком поздно.
Пусть я уехала давно и косячу теперь на каждом шагу, все же, я родилась здесь и прекрасно понимаю, что после подобного просчета выстроить отношения или выведать нужную информацию у дамочек не получится. Наличие в поле их зрения женской груди без лифчика равносильно заявлению: «Я стерва-сучка-проститука, уведу твоего мужика, лишу семью кормильца, детей по миру пущу, а тебя заставлю побираться в переходе»
Поэтому, сразу сбавив градус улыбчивой радости, перехожу к официальному тону потребителя. Ну и черт с вами. Не выгоните же вы покупателя из гастронома, который готов скупить у вас половину товаров на полках? Хотя, учитывая их неполную заполненность, скупить можно все.
— С чем пирожки, подскажете?
Дама-продавец что-то невнятно бурчит под нос, ее подружки откровенно насмешливо цокают языками.
— Говорите громче! — повышаю голос. — Я вас не слышу!
— Глухая, что ли? — слышится справа язвительный голос одной из покупательниц. — Отлично, значит, первой ссору начну не я. Так даже легче. Не надо изображать липовое дружелюбие.
Поворачиваюсь к ней лицом, смешиваю таким же оценивающим взглядом (в наших краях ссориться полагается с соблюдением всех правил) и так же, как она несколько минут назад, закатив глаза под лоб, произношу, стараясь ввернуть в речи побольше нашего выговора:
— Слышь, а ты чего лезешь? Дурная, что ли?
На несколько секунд повисает тишина, моя противница, немного огорошенная моим ответом, старается найти слова для продолжения ругани. Вполне вероятно, что они будут матерными. Хорошо бы так. Мне как раз не терпится кого-то обматерить.
Ситуацию исправляет истинная хозяйка этого гастрономического царства — грозная продавщица:
— Так, девушка! Вы мне тут... Вы мне тут не это самое! Ясно? Вы не на панель пришли! Нечего мне тут свои выбрыки показывать!
Выбрыки. Помимо воли я опять начинаю улыбаться. Типично наше словечко. Так на меня ругались в детстве родители, также же костерила завуч на собраниях. Но есть и другая новость. То, что я для них по-прежнему «девушка» — крайне плохой знак. Значит, они считают меня зарвавшейся пигалицей, не просто сучкой-проституткой, а еще и малолетней. Из-за невысокого роста и мелкой комплекции я не раз попадала в эту ловушку. Никакого уважительного «женщина». Назвав меня «женщиной» они бы признали во мне равную соперницу, с которой можно пособачиться на чем свет стоит, а потом, встретив повторно в этом же магазине (если мне хватит смелости прийти) посоветовать, какой укроп лучше брать на засолку. С женщиной можно было поцапаться, чтобы попробовать ее на крепость, а после взять в свой круг.
С девушкой такое не прокатит. Наглую выскочку будут ставит на место с осознанием превосходствах повидавших жизнь матрон. Это бой я проиграла, даже его не начав.
— Хорошо, — говорю с одним лишь желанием — побыстрее что-то купить и уйти отсюда, так мне осточертели эти глупые разборки. — Давайте без выбрыков. Ответьте мне на один вопрос — с чем у вас пирожки и какой они свежести?
— А цена, че, не волнует? — пытается постоять за подругу вторая покупательница, наблюдающая за нашей перепалкой как за мыльным сериалом по телеку.
— Нет, цена не волнует, — желая побыстрее закончить это дурацкое представление, раздраженно отвечаю я и тут же по поджатым губам дамочки понимаю, что совершаю новую ошибку.
Теперь я для них не просто наглая девка. Я еще и мажорка. Какая-нибудь дочка судьи или бандюка, наворовавшего народное добро в девяностые. У которой карманы набиты долларами, а приличный лифчик себе купить не может, бесстыжая. Ещё у меня обязательно должна быть иномарка, на которой я в обход всех правил гоняю на красный свет и сбиваю порядочных граждан пачками. И сидеть бы мне в тюрьме, но папочка-судья и по совместительству бандюк меня всякий раз отмазывает.
А теперь я пришла сюда купить пирожков, чтобы посверкать сиськами и поглумиться над приличными людьми. Гадина такая.
— Пирожки с мясом, с капустой, с грибами, — видя, что ситуация накаляется, и не желая допускать серьезный конфликт у себя на территории, трещит продавщица и на ее лице явно читается: «Уходи»
— Хорошо. Давайте два с капустой.
С мясом и с грибами с учетом нашего великолепного взаимодействия я не рискую брать. Не исключено, что мне подсунут самые давнишние. А попасть в местную больницу после местного гастронома — это последнее, чего я хотела бы.
Продавщица, не забывая каждым жестом подчеркивать своё недовольство, пакует мне два пирожка, а мой взгляд тем временем предательским цепляется за печенье. Овсяное. Любимое с детства. Такого вкусного печенья, как у нас, я не ела больше нигде. Так, как печёт его наш хлебзавод, не пекут даже в лучших кондитерских. Может, промышленные выбросы, которыми пропитан воздух, как-то особенно воздействуют и на мастерство наших пекарей?
— Послушайте, — говорю я, чувствуя, что пожалею, но остановиться не могу. — А вот это печенье, овсяное? Оно... Оно же наше?
— Не знаю, наше-ваше... Смотря какое считать нашим, — вновь недовольном бурчит продавщица.
— Его изготовляет наш хлебозавод? Оно не привозное? — уточняю, как будто говорю с несмышлёным ребёнком, хотя по глазам монументальной дамы ясно, что она и без этого все поняла.
— Ну... Вроде как, — неохотно отвечает продавщица, не желая быть мне хоть немного полезной.
— Дайте мне с собой штук... десять, — прошу ее самым смирным тоном, на какой только способна. Наше овсяное печенье стоит даже терпения и кротости, которые даются мне ох как тяжело.
— Что значит десть штук? — недовольно хмурится продавщица. — Девушка...
Опять эта «девушка»... Все очень плохо, печенья я могу не получить.
— Девушка, — продолжает она. — Вы мне голову не морочьте своими штуками! А вам что — его считать буду? Скажите мне в граммах! Сто? Двести? Полкило, раз вас цена не интересует?
Ага, конечно же. Как можно не ввернуть шпильку про цену. Чувствую, что любимое печенье уплывает от меня все дальше, фигурально помахивая ручкой и скрываясь за горизонтом. Но я, все же, попытаюсь сделать все, что в моих силах.
— Вы извините, — говорю абсолютно искренне. — Я из другого города...
— Да я вижу, что приезжая! — не оставляет без внимания возможность снова меня поддеть продавщица.
— И привыкла там к самообслуживанию. Я сама всегда накидываю себе печенье в штуках и не знаю, сколько будет в граммах. Так что, насыпьте мне на глаз. Если будет больше, я все равно возьму. Я скажу вам, когда хватит.
Тут дружно хмыкать и выражать своё недовольство подобной халатностью начинают уже и подруги продавщицы. Она же, смерив меня изучающим взглядом, пару секунд колеблется, после чего величественно-вальяжно плывет к коробке с печеньем.
Сердце у меня в груди делает кульбит. Неужели? Неужели еще не все потеряно и наша дурацкая ссора сойдёт на нет, а я получу свою долгожданную печеньку?
Отмотав большой пакет, монументальная продавщица широко раскрытой ладонью загребает в пригоршню несколько печенюшек, сжимая их так, что они крошатся прямо у неё в ладонях, после чего и начинает ссыпать крошку прямо мне в пакет.
— Извините еще раз, — говорю я, глядя как ее пальцы крошат очередную порцию песочного теста. — А вы не могли бы накладывать мне продукт не голыми руками?
— Перчаток не имеется! — довольно отвечает мне продавщица и могу поручиться, что ее подруги сейчас так же радостно улыбаются.
— Ну тогда... Тогда я не буду брать, — понимая, что желаемое отняли у мня из-под самого носа, призывно им помахав и внушив надежду, что я его почти получила, слышу как дрожит мой голос. Что еще за чушь? Не хватало еще разреветься здесь из-за какого-то печенья!
«Не из-за какого-то, а из-за самого вкусного печенья на свете» — тут же подсказывает мне въедливый голос и я пригибая голову, чтобы они не увидели, как слезы все же наворачиваются мне на глаза.
Но даже самое вкусное в мире печенье я не смогу есть после того, как его так кровожадно и сально сжимали пальцы-колбаски в золотых перстнях. Просто не полезет в горло. Хорошо, хоть пирожкам так не досталось. Смогу съесть их в такси, на котором всё-таки придётся ехать в центр, в привычный супермаркет, где наверняка есть целлофановые перчатки. А вот самого вкусного с мире овсяного печенья — нет.
Под тихие смешки покупательниц и надменного молчания продавщицы, готовой ценой порчи товара не дать сделать покупку неугодному клиенту, расплачиваюсь за пирожки и выхожу, не видя перед собой ничего, чувствуя как от злости и обиды горит земля под ногами.
Какая же ты дура, Полина. Думала переиграть этих людей по своим правилам. А играешь-то ты на их поле.
Дальше от все сильнее закипающей злости происходящее видится мне одним сплошным туманом, который разрезают яркие вспышки. Вот я ловлю такси, рявкнув на водителя так, что он даже не стал удивляться, почему это я сажусь на заднее сидение и не желаю с ним поболтать, присев на переднее. Центр города, местами всё-таки изменившийся — но возникшие новые здания только подчеркивают убогость и неухоженность соседствующих с ними старых построек. Сетевой супермаркет — как всегда, везде одинаковый, со своими акциями и скидками. Моя полная корзина — я набрала горы мяса, соусов, овощей и две бутылки вина. На кассе беру еще пачку сигарет. Расплачиваюсь картой, не обращая внимания на иронично-осуждающий взгляд девушки за кассой. Видимо, её тоже смущает и мой набор продуктов, и отсутствие белья под майкой.
Снова в такси, едем по широким улочкам центра — желая срезать дорогу водитель поехал по другому маршруту. Знакомые дома, знакомые массивы. Недалеко находится и мой родной район, где живет тетка — и я искренне не собираюсь туда попадать. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Поэтому прошу водителя не укорачивать маршрут и ехать через центр. Он удивляется, но выполняет мою просьбу.
Проезжая мимо центрального свекра, обрамляющего тройку высоких, пятиэтажных сталинок, некогда самого престижного жилья в городе, вспоминаю, что именно здесь, на втором этаже живет... или жила... Да, наверное, жила моя школьная подружка Наташка Никишина. Точно-точно, здесь! Первый подъезд от входной арки налево. Может, остановить воителя, зайти к ней, узнать, где я могу ее найти? Не все же с мертвыми козлами общаться. Или с живыми — но тоже с козлами. А Наташка — она веселая. И мы действительно хорошо дружили, пока сидели за одной партой почти восемь лет.
Пока я терзаюсь этими мыслями, водитель проносится мимо и все мои желания и планы зайти к школьной подруге заметает пылью, поднимающейся за нашими колесами.
Ну, ничего. Зайду как-нибудь позже.
В том, что мое «позже» наступило очень даже скоро я убеждаюсь лично, стоя в этой же самой арке глубокой ночью, пошатываясь от нового общения с другом Джеком и пытаясь понять, где лево, а где право, и где же тот самый подъезд. Настя так и не позвонила, прислала смс, что у неё неожиданное свидание — клиент-псих оказался ходячим сексом, что, конечно же, не отрицало его психованности, но Настену такое только больше привлекало. Моя курица позорно сгорела — вместо режима «запекание» я поставила режим «жарка» и ее по частям прижарило к стенкам чаши до самых костей, так что отодрать было невозможно. Пришлось выбросить вместе с керамической посудиной. Как итог — мне нужна была новая мультиварка.
Утешая себя, что местные супермаркеты работают круглосуточно, я тут же вызвала такси, и взяв с собой пакет с яблочным соком, куда влила еще немного Джека, поехала совершать покупку.
Супермаркет, естественно, не работал. Домой мне, естественно, не хотелось. Ну что там — козел Антошка и все? Он успел надоесть мне за весь сегодняшний день.
Хорошо, хоть такси я не успела отпустить, пообещав двойной тариф за простой. Водитель будет меня ждать, даже если я полночи буду блуждать впотьмах. И вот сейчас, стоя посреди огромного темного двора и глядя на окна приличных граждан, которые все, конечно же, спят, я пытаюсь вычислить, какое из них Наташкино.
У меня и в трезвом виде проблемы с ориентацией на местности — а после большей половины бутылки виски — тем более. Все окна радостно кружатся передо мной в дружном хороводе, и чтобы как-то прекратить эту веселую свистопляску, я ору — громко, протяжно, во все горло, как когда-то в школьные годы:
— Ната-а-а-ашка! Натааа-шка!!! Никишина!! Выходи! Выход-и-и давай! Я жду-у!
Никогда не являйтесь в гости туда, где вас не ждут. Ничем хорошим это закончиться не может, даже если сразу покажется, что вам рады.
...Спустя пару минут моего натужного крика, в окнах начинают зажигаться огни, кто-то выходит на балкон, кто-то возмущённо грозится вызвать полицию, кто-то гневно изрекает:
— Никишины! Это опять к ним! Да сколько же можно!
Я на все это не обращаю внимания и продолжаю вызывать Наташку, совсем забыв о том, что скорее всего здесь остались жить только ее родители, а сама она давно переехала. Но нежелание общаться с неодушевленной стиралкой и мертвым козлом Антоном перекрывает весь мой здравый смысл.
Зато включается интуиция, и именно она подсказывает мне — всё-таки Наташка здесь. И я не зря её зову. Интуиция говорит и то, что вышедшая из подъезда навстречу мне фигура в халате и со сбитой прической и есть Наташка. Пусть прошло восемнадцать лет, но не узнать школьную подругу я не могу. Даже в темноте. Меня не пугает ее настороженный, чуть хрипловатый голос и враждебный тон:
— Что вам надо? Зачем вы опять пришли? Может быть, хватит меня позорить? Я все равно не откажусь от своего, так что это все зря!
— Наташка! — радостно говорю я, шагая ей навстречу из темноты, от чего она, вскрикивая, отскакивает. — Наташка! Поможешь мне купить мультиварку?
И спустя несколько мгновений, то ли бесконечно длинных, то ли очень коротких, вновь слышу ее голос — теперь точно такой же, каким был в школе:
— Полинка? Полька? Марченко? Что за... Не может быть...
— Может! — нетрезво икнув от напряжения, киваю я и раскрываю руки для приветственных объятий. — Это я!
— Полинка! Полинка! А-а-а-а!!! — кричит Наташка, по прежнему не веря своим глазам, и тут же бросается ко мне в объятья.
Мы вдвоём, словно девчонки-школьницы, визжим и прыгаем на месте, вызывая новый всплеск негодования соседей в зажженных окнах. И в ту самую минуту мне кажется, что прийти сюда среди ночи, наплевав на то, что меня не ждали и почти забыли — самый правильный поступок в моей жизни. Ведь он спасает меня от вынужденного одиночества.
Никогда не являйтесь в гости без приглашения. Даже если вам покажется, что вам рады. Прошедшее время меняет людей, и даже старые друзья могут казаться теми, кого вы знаете, только первое время.