Глава 3. Никогда не давайте пустых обещаний

С Наташкой мы сели за одну парту после того, как моего первого соседа, хулигана Сашку Баранова перевели в класс для отстающих. Пару дней я грустила, вспоминая, как Сашка залихватски кривлялся в ответ на просьбу учителя прочитать слово «аист», показывал язык и крутил фиги, а меня это смешило. На переменах он писал сложные матерные слова на моей линейке, опровергая мнение учителей, что Баранов необучаем и по умственным способностям полностью соответствует своей фамилии.
Когда его всё-таки выгнали из нашего класса, все обрадовались — и за себя, и за меня. Наконец-то, Полина, у тебя появится нормальный сосед по парте, говорила учительница, а я только злилась. С чего они решили, что мне плохо сиделось с Сашкой? Я что, на него жаловалась?
Поэтому в отместку за такое непрошеное вмешательство я изводила всех девочек и мальчиков, которых подсаживали ко мне. Способы годились самые разные — от «случайной» порчи пеналов и учебников до таинственных звонков из телефона-автомата, когда я угрожающе мычала в трубку: «Если завтра ты не отсядешь от Полинки, то умрешь от страшной болезни!»
Одноклассники жаловались на меня учительнице и сами убегали за другие парты. Со мной проводили беседы о том, что одноклассников надо уважать, но все было без толку. Пока к нам во втором классе не пришла Наташка.
Рядом со мной было единственное свободное место, и новую ученицу посадили ко мне под сочувствующие вздохи целого класса. Все ожидали, что вот-вот у ученицы Никишиной начнутся сложные времена — выброшенные из окна пеналы, разорванные обложки и порисованные книжки. Но ничего этого не случилось. Я была очарована Наташкой, как только она зашла в класс и встала у доски для традиционного знакомства. Это была самая красивая девочка из всех, кого мне приходилось видеть. А по-настоящему красивое я с самого детства портить не любила.
Всю перемену, ни капли не скрываясь, я рассматривала ее пышный бант и длинные густые, закрученные словно у актрис кино ресницы. Ещё мне ужасно понравился ее батистовый фартук, весь расшитый кружевами. В отличие от нас, отказавшихся от школьных платьев, как только это стало возможно, Наташка носила форму, и глядя на неё я пожалела, что была одета в малиновый свитер и пёстрые джинсы-варенки.
— Дедушка из станицы привёз, — краснея от повышенного внимания с моей стороны, приглаживая пышные воланы фартука сообщила мне Наташка.
— Это что же,  у вас в станице всё такое красивое? — поинтересовалась я.
— Нет, не всё. Но дедушка достал. Он у меня, знаешь какой? Все может!
С Наташкиным дедушкой, Гордеем Архиповичем, я встретилась, когда впервые пришла к ней на день рождения. К тому времени мы дружили уже полгода, и я вошла в семью в статусе Наташенькиной подруги. Уже потом я поняла, что при любых других условиях меня не пустили бы дальше порога.
То, что это была не семья, а настоящий клан, я почувствовала сразу. Уж слишком она отличалась от того, что привыкла видеть дома я — мои родители существовали каждый сам по себе, собираясь только по вечерам перед телевизором. Да и там они были не слишком разговорчивы.
В семье Наташки было по-другому. Все держались вместе, вступались друг за друга, были гурьбой, тем самым кулаком, о котором рассказывал, сидя на главном месте за столом дед Гордей Архипович.
— Когда ты один как перст, — поднимая вверх загорелую жилистую руку, говорит он, — тебя и сломать легко, вот так!
Ловким обманчивым движением он делает вид, что ломает палец, и все за столом — Наташка, старшая сестра Нина, их мать, Тамара Гордеевна и маленькая Аля, сидящая у неё на коленях, вскрикивают как один человек. Не обращает внимания на происходящее только Борис Олегович, зять Гордея Архиповича, наливая себе новую чарочку. Впрочем, и глава семейства, коим здесь считается дед, не особо чтит вниманием мужа дочери.
— А когда мы все вместе, гуртом, — Гордей Архипович сжимает кулак и потрясает им перед носом дяди Бори, который, нервно поморщившись, тут же опустошает чарочку. — То нас не разбить никому! Сами, кому угодно тырей дадим! Ясно вам, девки?
— Я-ясно, — дружно тянет семейство, и я вместе со всеми. Почему-то кажется, если я смолчу — значит, не соглашусь, и дед Гордей отходит меня нагайкой. Поговаривают, что пользоваться ею он умеет очень ловко.
Гордей Архипович — потомственный станичный казак, чтящий вековые традиции и скорый на расправу, в город так и не переехал. Но единственную дочь и ее семейство навещает часто. Глядя на статную, кровь с молоком, Тамару Гордеевну, которой, как и всем в этой семье от казачьих предков достались соболиные брови вразлет, густющие чёрные ресницы и яркие синие глаза, было тяжело представить, что отец гонял ее «за бабску дурь» той самой нагайкой, которой боялись все и о которой говорили только понизив голос.
— Мама за папу вышла не по любви, — шепотом рассказывает Наташка, когда тем же вечером, под громкий воробьиный щебет мы едим арбуз у неё на балконе и аккуратно собираем семечки в кулёчек (Гордей Архипович не разрешает мусорить ни во дворе, ни у себя в усадьбе) — Дедушка ее заставил. Силком выдал. Мама говорит, спасибо ему, вовремя нравоучение сделал.
— Как не по любви? — удивляясь такой откровенности и тому, что Тамара Гордеевна обсуждает это с дочерьми, тоже шепотом спрашиваю я. Моя мама никогда не говорит со мной о личном, на все вопросы отвечая одно: «Иди лучше уроки делай, Полька»
— А вот так. В жизни всякое бывает, — хмуря густые, словно нарисованные углём брови, Наташка по-взрослому подпирает подбородок рукой и заводит вечное, сладко-тягучее: «Заче-ем вы, деву-ушки, краси-ивых любите, непостоя-янная у них любо-овь»
Меня завораживает ее понимание вопросов, в которых я ничегошеньки не смыслю, умение красиво, как на свадьбах или похоронах петь глубоким и сочным голосом, и то, как она с сёстрами по-хозяйски готовит ужин и убирается в их огромной квартире.
Иногда я даже ловлю себя на желании переехать к ним и стать частью этой семьи. Чтобы и у нас устраивали такие же шумные застолья и праздники, чтобы и моя мама, как Тамара Гордеевна, брала в руки гитару, и тряхнув гривой тёмных волос, пела цыганские романсы, совсем как Наташка, и даже красивее. Чтобы и на меня, когда мы всей семьёй выходим в луна-парк или на концерт, оглядывались соседи, и кто с восхищением, а кто и с неприкрытей завистью, говорил: «Ух, какие девки растут — заглядение! Видна, видна Гордеевская порода!»
Дядя Боря, Борис Олегович, обычно держится особняком и смотрится лишним в этом дружном кругу, несмотря на то, что он законный муж Тамары Гордеевны. С такой же силой, с какой в его жене и дочерях полыхают яркие краски, в нем проступает одна невзрачность. Блекло-рыжий цвет волос, светлые водянистые глаза, россыпь веснушек на носу — на фоне красавицы-жены он выглядит серым пятном, белой, или скорее облезлой вороной. Единственное его достоинство — прописка в центре города и квартира из четырёх комнат, которую успел выбить его отец, второй Наташкин дед, прежде чем его скинули с места секретаря парткома
А ещё дядя Боря добрый, если выпьет. И умный, когда не перебивают. Я поняла это не сразу, где-то к шестому классу, когда только Никишин-старший влёгкую решал мне примеры с дробями и самые сложные уравнения.
— Спасибо, дядь Борь! Вы очень умный, дядь Борь! Вам точно  надо Нобелевскую премию дать!
— Тоже мне скажешь... премию, — от смущения, как все рыжие, он ярко-пунцово краснеет и криво, как-то несмело улыбается. — За что премию-то, Полька?
— За все! За математику, за географию, за черчение всякое! Повезло Наташке, что у неё такой отец. Мой вот после развода со мной и общаться не хочет, и с уроками не помогает, — застегивая осеннюю курточку и бросая учебники в пакет говорю я, не понимая, почему дядя Боря не радуется, а словно каменеет и в глазах его появляется как-то странное, тоскливое выражение. Точно такое же было у нашей собаки, когда она вдруг захирела, начала подволакивать ноги, а потом насовсем исчезла из нашего двора.
Но мне некогда думать над этим, сегодня вечером у нас с Наташкой дискотека и она должна прийти ко мне, чтобы накраситься и напихать в лифчик носков — так едва наметившаяся грудь будет казаться больше.
— Мамка совсем психованная стала, — подводя свои выразительные синие глаза, говорит Наташка, не отрывая взгляд от зеркала. — Истерики каждый день, все у неё виноваты, все ей зла хотят. То переживает, что не сможет родить, то вдруг думает, что ребёнок умрет, или того хуже — будет похожим на отца. Тогда, говорит, откажется и в дом малютки сдаст. Совсем с ума поехала... Сама виновата, не надо было беременеть в четвёртый раз, в её-то возрасте!
— А сколько ей? — впервые думая о красавице Тамаре Гордеевне как о возрастной женщине, говорю я. Одной рукой при этом пытаюсь сделать так, чтобы носки не торчали из лифчика и все мои шикарные формы смотрелись естественно. — Ну что, как у Памелы Андерсон? — и разворачиваюсь, чтобы Наташка смогла оценить мои старания.
— Тридцать три! — презрительно фыркает Наташка. — Тоже мне! О чем они только думали!
— Что, тридцать три? — не могу понять я, поправляя свою попышневшую грудь.
— Тридцать три года матери, говорю! Ну зачем нам ещё один ребёнок? Зачем? Это все папка с его «хочу сына, хочу сына»! А она ведётся как дура, а потом всем нам нервы портит. Видно он и женитьбы на ней так добился — не нытьем, так катанием! Вот будет смешно, если ещё одна девка родится! — и Наташка нервно смеётся. — Что тогда? Троих детей им мало, наследника, значит, подавай. Я сразу сказала — я своей комнатой делиться не буду! Нинка тоже, вот пусть к Алевтинке и подселяют. Она одна за всех нас ныла — хочу братика, хочу братика! Вот пусть и нянчится с ним! А сиськи хорошие вышли, совсем как у Памелы, да!
Дальше за полетом Наташкиной мысли я не слежу. Получив доказательство своей неотразимости, пытаюсь надеть колготки, не порвав, и залакировать челку. Все проблемы взрослого мира кажутся мне не стоящими и выеденного яйца. Когда я вырасту, у меня будет совсем другая жизнь.
Теперь мы сидим, вернее, валяемся с Наташкой на бескаркасном диване, сыпучее покрытие которого так быстро меняет форму под нашими телами, что, не прекращая хохотать, кто-то из нас время от времени соскальзывает вниз. После чего уцелевший подаёт упавшему руку и все начинается сначала.
Мы пьём вино из горла, как в старших классах, передавая бутылку одна другой и прикладываясь к ней по очереди. Козел Антон, которого Наташка обозвала «сатанюгой» и «совсем с ума в своих столицах сбрендили», смотрит на нас по-прежнему презрительно. Вместо одной пьянчужки его омертвелому взору предстают две, к тому же, не умолкающие ни на секунду.
— Ты точно не беременная? Пить можешь? — в который раз спрашиваю Наташку, все ещё не отойдя от новости, что теперь у неё самой четверо детей. Правда, в отличие от Тамары Гордеевны, верно пилившей мужу мозг в одном браке, каждый ребёнок Натальи — от новой любви на всю жизнь. Со времён школы ничего не изменилось. Подруга каждый раз сокрушительном влюблялась до смерти — и вскоре так же быстро и драматично понимала, что опять ошиблась.
— Четыре раза замужем, Наташ! Ну ты даёшь! Ну даёшь!
— Три! С Миколаэ мы ещё не поженились. Но скоро поженимся, ты не думай!
— Так ты точно не беременная? — сбившись в счете ее детей и мужей, переспрашиваю я, чувствуя как вновь еду спиной по сыпучей поверхности бескаркасного дивана.
— Да нет же, Полька! Не будь дурой! Последняя моя девчонка — Алуника — она ж от Миколаэ. Я уже от него родила!— смеётся Наташка, вновь прихлебывая вино. — Зачем ради хорошего дела ждать штампа в паспорте? Это и так приложится.
— А ты ничего не путаешь? — понимая, что личная жизнь подруги, как и раньше — слишком сложный многоугольник, уточняю я.
— Да нет же! Как можно запутаться в собственных детях?
— Не знаю, у меня же нет детей. А дети чужих матерей для меня выглядят как китайцы — все на одно лицо, хотя на самом деле они разные. А я вот не умею различать. Как вы, матери, их только не путаете?
— Вот дурочка! Ну что ты несёшь? — зависит хохочет она и, отсмеяшвись, спрашивает: — Так ты точно решила? Может, ещё родишь для себя? Какие твои годы, Полик? Всего тридцать пять! Мать была только двумя годами младше, когда малого родила! И теперь всем рассказывает, что это было лучшее, что она сделала в этой жизни!
— Ой, только не надо вот этого, ну хоть ты не начинай! — протягивая руку за сигаретой, нервно щёлкаю зажигалкой я. — Что вы как сговорились все в этом городе? Решили сами-одни побороть демографический кризис? 
— А хоть бы и так! — задорно парирует Наташка. — Вот из-за таких как ты, бездетных...
— Чайлд-фри! — важно поправляю её я.
— Да хоть как ни назови, разницы-то нет! Из-за всех этих ваших заскоков у нас население и падает. Кому его поддерживать остаётся? Только таким, как мы! У нас только малой пока не отметился — ну так он не баба, часики не тикают, да и другим занят. Алевтинка скоро второго родит, у Нинки обе девки в области живут, скоро внуков дождётся...
— Слушай, ей же и сорока нет, Нине-то? — вспоминая, что первая из детей Никишиных была старше нас всего на три-четыре года.
— И что с этого? Через два года сорок! Можно у дочек уже и внуков требовать! А как по-другому? Не станешь требовать — все в чайлд-фри пойдут, как ты!
— Выходит, быть чайлд-фри не так уж и плохо, если к нам многие стремятся, а вы их не пускаете! — подкалываю ее я. Наше общение всегда было таким — со шпильками и подшучиванием, но честное и без камня за душой.
— Да, умеете вы привлечь! — по-свойски хлопнув меня по заднице говорит Наташка. — Посмотри на меня — и на себя посмотри! Как девочка в сравнении со мной, ни в жизнь не скажешь, что тебе тридцать пять.
— Наташ, — принимая у неё из рук бутылку и гася сигарету в пепельнице, я не ведусь на «антивозрастные» комплименты, которые откровенно недолюбливаю. — Я не скрываю свой возраст и не строю из себя школьницу...
— Студентку, мать! Что-то ты совсем обнаглела! — прерывает меня со смехом она, и мы снова, вместе хохоча, пытаемся удержаться на этом неудобном диване.
— Да-да, студентку, как же! Ну ты посмотри на меня, на эти синяки под глазами! И на морщинки, вот, — жмурюсь я, — они полностью выдают мой стиль жизни!
— Ой, да какие там морщинки! — презрительно фыркает Наталья. — Нет, я серьёзно. Здорово выглядишь, Полик. Такая все современная, модная, худенькая. Но главное богатство никуда не делось! — снова вспоминая наши махинации с носками в лифчиках, она оказывает пальцем на мою грудь и смеётся. — Пэрсик, а не дэвушка! Так что рожай! Рожай я тебе говорю, слышишь?
— Так, прекрати! — с притворной злостью я показываю ей кулак, она в ответ на это снова звонко хохочет.  — А младшенький ваш что? Тоже, наверное, вырос? Сколько ему, лет семнадцать? Школу закончил? — чтобы увести тему подальше от моей бездетности, спрашиваю первое, что приходит в голову.
— Тю, ты что, дурная? — искренне удивляется Наташка и тянется рукой к штопору, чтобы открыть вторую бутылку вина. — Ты там со своими разъездами совсем с ума сбрендила, Полька! Скажешь тоже — семнадцать. Двадцать три ему! Женить скоро будем! Только невесту приличную бы найти, нам далеко не каждая подойдёт. Ты знаешь, какой у нас парень вымахал? Во! — показывает она рукой под потолок а потом делает над большим пальцем движение, будто солит или сахарит. «Во!» с присыпочкой — так называют это жест в наших краях. И означает он не просто лучшее, а самое лучшее, экстра-мега класса.
— Да ты что... — охаю я, прикрыв руками рот. Почему-то факт, что даже  вечно орущий в коляске карапуз — теперь завидный жених, кажется мне особенно сокрушительным, подчёркивающим, как быстро летит жизнь, а мы этого не замечаем. И малой, как привычно называет его Наталья, уже и не малой вовсе, а «во какой парень» Как там его... Артемка? Андрейка?
Или... внутри меня вдруг все холодеет... Может быть, Антошка? Было бы очень неудобно назвать дохлого козла в честь горячо любимого отпрыска всего семейства. Когда я уезжала, ему едва исполнилось пять, и уже тогда вся семья в нем души не чаяла.
— Наташ, — говорю, — А ничего, что я козла Антоном называю?
— Что? Козла? — сильные смуглые пальцы Наташки, которым не мешают золотые кольца, выдёргивают пробку из бутылки. — А че такого? Сама же сказала, в честь своего первого пацана! И правильно назвала, скажу я тебе. Помню я его. Ну козел козлом, точнее и не скажешь!
Облегченно выдыхаю. Значит, младшего из Никишиных точно не Антошкой зовут. Значит, Артемка или Андрейка. Что уже не так катастрофично — с этой мыслью я довольно подмигиваю козлу Антону. Что, пугать меня вздумал? Настоящий козел!
— Так что все-то ты, подруга, со своей столичной жизнью пропустила! А особенно мою вторую свадьбу, с братом цыганского барона. Ох, как мы гуляли, как гуляли! Три дня! А потом он меня убить хотел, из ревности, — Наташка мечтательно вздыхает. — И малому такую же сыграем. Может, ещё  лучше. Ведь золото, а не пацан! Только самую лучшую девку ему найдём! Самую лучшую.
— Не знаю, какое там золото, для меня он навсегда останется мелким засранцем, который пролил сок на мое выпускное платье, пока ты мне причёску делала. И из-за него я весь вечер ходила как дура с этим красным пятном, — парирую я, чтобы поддразнить Наталью.
— Так цветочком же прикрыли! На груди-то! Скажи спасибо, что не на жопе! Вот тогда было бы сложнее, уж не знаю, что пришлось бы придумывать! — Наташка искренне возмущена.
Вот так вот — обожаемого братишку нельзя обижать даже лёгкой шуткой. Клан Никишиных как он есть. Узнаю-узнаю.
— А дед Гордей как, Наташ? Я надеюсь... жив? — продолжая узнавать о судьбе тех, рядом с кем выросла, осторожно спрашиваю я. Страх, что одиозный Гордей Архипович с его хищным ястребиным взглядом проиграл и сдался смерти, резко отступает, когда я слышу ответ Наташи:
— Да жив он, курилка, что ему сделается! Восемьдесят ему в этом году, восемьдесят, слышишь! Сказал, что старуху с косой гонять до ста двадцати лет будет. Пока праправнуков не дождётся и не научит их ездить верхом. На вас, баб, говорит, разве можно положиться? Не должны, говорит, потеряться наши семейные секреты, каждый из моих потомков должен пройти джигитовку — а то какие из вас казаки? Сопля вы на ветру тогда, а не казаки!
— Зная Гордей Архипыча, не сомневаюсь, что так оно и будет, — я улыбаюсь от того, что неизменность одних вещей вызывает во мне неприятие, а постоянство других — наоборот, симпатию и уважение.
— Так и будет, — согласно кивает Наташа. — Я сама ни в жизнь не поверила бы, если б не видела, как он в шестьдесят с гаком малого учил верхом ездить, всем этим трюкам с поворотами-переповоротами, сам показывал! Все мечтал из него конника сделать. Но малой другим увлёкся, хотя до сих пор наезжает к деду на лето в станицу. Хоть этим его пыл унимает, чтобы он нас не доставал.
— Да ну, скажешь тоже! Ни в жизнь не поверю, что Гордей Архипыч способен кого-то просто так доставать.
— Ну, скажем, может и не просто так... Не одобряет он мою жизнь, Полинка... Совсем не одобряет. Не нравится ему, что много раз замуж выхожу и за кого выхожу. Старшенькую вот, Эмельку, вообще за правнучку не признает — видите ли, потому что из басурман. Сколько горя, говорит, они нам принесли, деды-прадеды их гоняли да шаблюками рубили, а я после этого с басурманином породниться должен? Нет, говорит, не признаю, не моя это кровь. Но когда приезжаем к нему — почтенно держится, не обижает, понимет, что дочка за отца не в ответе. Но и не обнимет никогда, ни подарочка не подарит, ничего, — Наташка быстро смахивает набежавшую от обиды слезу.
— А Эмелька кто — татарочка? — аккуратно спрашиваю, чтобы немного прояснить ситуацию. Я снова запуталась в хитросплетениях Наташкиной судьбы. Раньше путалась в ее женихах, а теперь вот и в детях. А мне их надо знать — в субботу  Наташка зовёт меня в гости, в квартире вместе с родителями теперь живет она и ее дочери. Надо хотя бы запомнить их по именам, на которые у меня отвратительная память.
— Турчанка, — судорожно и нервно вздыхает, запивая печаль глотком вина, Наташка. — Ох, Полик, какой у меня первый муж был...  До сих пор как вспомню — вздрогну. Сперва говорил — люблю, на руках носить буду, а как поженились... Сразу все по-другому стало. Еле ноги от него унесла, из этой Турции.
— Так ты в Турции жила? — не знаю почему, но меня это не слишком удивляет. Приключение вполне в стиле Наташи. Сколько себя помню — ей всегда не хватало в жизни опасности и приключений, и она искала их сама. А если не находила — придумывала.

Вся семья долго не могла забыть случай, когда спустя год после рождения младшего брата, когда мать из-за хлопот с младенцем выпустила ее из внимания, она начала захаживать на пятый этаж к скромному кандидату наук, дяде Эдику. Родным Наташка объяснила, что хочет подтянуть химию, на что дядя Боря смертельно обиделся, ведь он и сам мог бы поучить дочь. Тамара Гордеевна, как всегда, встала на сторону девочек, резонно заметив, что у дяди Бори учёной степени нет, а у Эдуарда Игнатовича очень даже есть. Пусть Наташенька обучается у самых важных людей, по деньгам сколько надо — заплатим, сказала Тамара Гордеевна. У детей должно быть все самое лучшее.
Дядя Эдик денег по-соседски не взял, но от уроков вскоре отказался из-за скандала с женой. Та, видите ли, обвинила девочку в том, что она строит глазки ее мужу и занимается всяким непотребством. Наташка такого оскорбления не снесла и в ответ заявила, что это дядя Эдик к ней  приставал, просил расстегнуть пуговичку на блузке, а после трогал за разные места.
От этого скандала гудел не только весь дом, но и целый двор, а в срочном порядке прибывший из станицы Гордей Архипович хотел изрубить мерзавца-ученого в мелкие куски. Наташке едва удалось остановить разъярённого деда уже на подступах к квартире Эдуарда Игнатовича, падая ему в ноги и крича, что все сама  придумала, чтобы отомстить и от обиды.
Удивительно, но виноватым в скандале остался всё-таки дядя Эдик, так и не сумевший отмыться от славы растлителя малолетних. Вскоре ему даже пришлось разменять квартиру и переехать
С женой, поговаривали, он тоже развёлся.
В день его отъезда Наташка плакала навзрыд, а я все утешала ее, утверждая, что вскоре все обо всем забудут, а дяде Эдику и так досталось, пусть скажет спасибо, что цел остался.
— Дура ты Полька, ничего не понимаешь! Я, может, люблю его больше жизни! — в отчаянии призналась мне тогда Наташка.
— Как любишь? — ахнула я. — Он же старый!
— Ничего не старый! А взрослый и интересный! Скромный немного... Так я люблю скромных. Может, у меня бы все сложилось с ним, если бы не его жена-грымза! Надо же ей было раньше вернуться, я специально подгадала часы, когда ее дома не бывает!
— Так это правда? То, что она говорила — правда? Что ты приставала к дяде Эдику... Наташ, но так же нельзя...
— Почему это нельзя? — взбеленилась Наташка. — Все очень даже можно! За любовь надо бороться!
С тех пор Наташа регулярно боролась за любовь, выбирая себе только трудные задачки. Но самое интересное началось после моего отъезда. Первые годы, пока мы еще писали друг другу и созванивались, она детально рассказывала мне свои похождения и приключения. Позже ее звонки и письма стали пореже, а потом и вовсе прекратись. Оказывается, как раз в это время она вышла замуж и уехала у Турцию. Удивительно, но не неожиданно.
— Но все же закончилось хорошо? — желая вывести подругу из накатившей меланхолии, острожно спрашиваю я.
— Ну как хорошо... Относительно. Сбежала я от него. Через посольство пришлось выбираться, меня знаешь какие важные люди спасали? Ого-го! — показывает рукой аж до высоченного потолка Наташка и я снова улыбаюсь.
Подруга всегда любила прихвастнуть, но получалось у неё это с размахом, красиво — как и все, что она делала.
— Ну, главное, что выбралась. Больше никуда не ввязывайся. Не вздумай только с этим своим Миколаэ в Румынию укатить.
— Ох, Полька, если б не дети — укатила бы. Веришь — прямо сейчас бы собралась и рванула, ни на что не глядя. А так приходится делать все, чтобы его не выслали, чтоб с нами остался. Но малой обещал помочь, я знаю, у него все выйдет. Он же нелегал, Полик...
— Кто, Миколаэ? — поражённая тем, что после турецких приключений Наташку все еще тянет в неприятности по части внешней политики, переспрашиваю я.
— Да, так уж вышло. Ещё говорят, что многоженец.
— Это тоже так уж вышло? Само собой?
— Жизнь — она сложная штука. Всякое может случиться, во всякого можно влюбиться — в подходящего, в неподходящего. Ко мне вот вечно какие-то молдаванки или румынки, которые по-нашему двух слов не свяжут, ходят, требуют, чтобы отстала от него, отступилась, права свои не предъявляла. Только вот им! — скручивает смачную фигу она и тычет ней в козла Антона. — У меня признанный им ребенок! Сам отцовство записал, даже заставлять не пришлось. Так что моим будет. Вот посмотришь, будет!
— Очень на это надеюсь, — говорю, с трудом понимаясь с дивана. После всего выпитого мне было бы трудно встать и с нормальной, человеческой мебели. А уж с этого хипстерского извращения и подавно.
Направляясь к столу, где лежат сделанные Наташкой бутерброды и стоит миска с нарезанным салатиком, слышу ее встречный вопрос:
— А что у тебя на личном-то, Полька? А то выспрашивать, как всегда умеешь, а сама ни гу-гу. Знаю я тебя, хитрюгу! Умеешь глаза замылить и разговор черте куда увести. Вертайсь давай! И рассказывай как есть, не отвертишься!
— Да что на личном, — говорю, снова приземляясь рядом с ней. Тарелку с бутербродами пытаюсь примостить рядом в образовавшееся углубление «дивана». — Как обычно, никакой стабильности.
— Что, опять хвосты крутишь? Обо всем и ни о чем? — неодобрительно уточняет Наташка, забирая свой бутерброд и с аппетитом его надкусывая.
Я, как когда-то при знакомстве, снова любуюсь подругой, отмечая про себя, что пусть в ней больше нет былой лёгкости — зато появилась величавость и статность, присущая Тамаре Гордеевне. Собранные в небрежный хвост тяжелые волосы отливают смоляной чёрнотой, без единой серебряной нити. Никто из Никишиных никогда не красил волосы, гордясь натуральным оттенком цвета воронова крыла, семейной традиции придерживается и Наталья. И главное — по-прежнему пронзительные синие глаза смотрят остро, цепко. Только когда-то густые соболиные брови стали тоньше — гонясь за модой, Наташка их подщипала, за что мне хочется ее обругать. Но вместо этого ругает меня она.
— Что ж ты за человек такой, Полька! Сколько лет прошло, а ты никак не остановишься! Ну что ты перебираешь? Зачем? Чего добиться хочешь? А ну, давай, рассказывай, что да как! Рассказывай и показывай!
Спустя еще полчаса моих клятвенных убеждений, что ничего я не ищу, никого не жду, ничего никому не доказываю — просто у меня нет жизни на одном месте, и постоянные связи меня тяготят, мы с Наташкой устраиваем, как в давние времена, смотрины женихов. Только раньше мы листали классный альбом с фотографиями, показывая друг другу нравящихся мальчиков, а теперь листаем ленту инстаграмма.
— О, вот этот хорош! Самый сок! — категорично указывая пальцем на селфи с голым торсом утверждает Наташка. — Отличный мужик, Полька, чего с ним? Срослось, не срослось?
— Не срослось, — говорю. — Кризис самоидентификации.
— Чего-о, бля? — не удерживается Наташка и мы обе оглушительно хохочем над ее реакцией, после чего я пытаюсь обьяснить:
— Он решил пересмотреть свои взгляды на жизнь и уехал в Тай. Ну там, отдохнуть, отпустить прошлое, найти новый путь. Тупик в карьере у него, не знает, чем дальше заняться. Перестал есть мясо, может и на наркоту какую подсел, не знаю. Я улетела как раз, когда его накрыло, прилетела — он в Тайланде. И хорошо. Скатертью дорожка. Весь мозг вынес своими
метаниями.
— А мясо чего перестал есть?
— По этическим принципам. Ну и чтобы сознание очистить и яснее увидеть свой путь.
— Тю, дурак, — искренне расстроившись, говорит Наташка. — Красивый же мужик, чего так с ума сходить? Но раз такие выбрыки — значит, хорошо, что жизнь отвела. Слу-ушай... — Наташка внезапно делает страшные глаза. — А может он того ... заднеприводный?
— Кто? — уточняю я, едва сдерживая смех, в то же время понимая, куда она клонит.
— Педик! — громогласно объявляет Наташка. — Точно, педик! Ну какой нормальный мужик добровольно перестанет есть мясо?
— Нельзя говорить «педик», надо говорить «гомосексуал», — поправляю ее я, продолжая зажимать себе рот, чтобы не расхохотаться. Честность в высказываниях и отсутствие всякой толерантности — еще одна примета нашего края, от которой я успела отвыкнуть.
— Да один черт, Полька! Это ж хорошо, что оно сразу открылось. И пускай себе катится в свой Тайланд, там говорят, что девочки, что мальчики — разницы нет. Извращенец, ишь ты! — теперь ее палец, перехваченный золотым кольцом, тычет в фото одного из моих бывших бой-френдов крайне обличительно. — И притворяется как хорошо! Ни в жизнь не скажешь! Да тьфу на него! Давай, еще показывай!
После демонстрации еще нескольких профилей — одного из столичных рестораторов, бывшего партнера по проекту, тоже фотографа, и датского галериста, с которым я работала месяц, скрасив это время милым и несерьезным романчиком, Наташка изрекает свой вердикт:
— Хорошие мужики, Полик, одобряю. Только не за тем ты гонишься. Совсем не за тем. Вот вроде и хороши собой, и умные, и даже иностранцы есть. А чего-то в них нет такого... главного. Красивые, а пустые. Не то это. Совсем не то. Главного в них нет — воспитания правильного. Семейности нет. Слыхала я, какие семьи создаются в ваших Европах! Разве это дело? Не мама и папа, а родитель номер один и родитель номер два! Это что такое? Конец света!
— Ты не совсем правильно поняла, там не все так однозначно, —пытаюсь объяснить ей ситуацию, но она меня перебивает.
— Да хоть как! Все равно — неправильно это. Живут только для себя, сытые и довольные. Детей рожать боятся. По Тайландам ездят, с жиру бесятся. Не по-человечески это. Совсем не по-человечески.
— Да ладно тебе, — снова закуривая, я протягиваю вторую сигарету Наташке. — Каждый живет как хочет, Наташ. Я живу, как хочу. Ты живешь, как хочешь. И все счастливы.
С первой затяжкой чувствую, как меня резко начинает клонить в сон. Бросаю взгляд на часы, висящие у входной двери — половина шестого. Хвала всем богам, первый день в родном городе закончился. И закончился он довольно неплохо, в лучшей компании, какую только я могла здесь найти. Значит, и дальше я не загнусь от тоски и скуки. А на днях еще раз забегу в жилищную контору, может пресловутый Кроликов излечился от чертей. Не могу я сидеть без дела до следующего четверга — это еще целых десять дней.
— Все, я в душ. Не то усну прямо здесь на диване. Я уже поспала сегодня в ванной, теперь здесь еще вырублюсь. Зачем мне тогда, спрашивается, кровать?
— Крова-ать... — протяжно говорит Наташка и снова поднимает палец вверх. — Классная у тебя кровать, громадная, во! Есть где развернуться, — она игриво подмигивает мне. — Только толку, когда одна на ней спишь? Вот вышла бы замуж, родила ребёночка — и осталась бы здесь. Жильё есть — еще и козырное какое! Модное, как в журналах! И огроменное для тебя одной. Мне было б страшно в таком одной спать.
— Да чего бояться, Наташ? У нас же здесь глухо как в склепе. Вот застрять тут навсегда — это действительно страшно, почище любых ужасов, — и осознав, что эти слова могут звучать обидно для неё, тут же уточняю. — Я же без денег совсем останусь, пойми. Работы не будет, а фотографировать и вляпываться в дурацкие ситуации — все, что я умею. Занятия совсем не для нашего города.
— Все-то так, да не так, — в то время как меня снова пошатывает — на этот раз от усталости — Наташка бодро начинает убирать следы нашего пиршества, вытряхивая остатки немногочисленной еды вместе с пластиковыми тарелками в мусор и хозяйственно расстилая на традиционном диванчике у стола свой комплект постельного белья, спешно прихваченный из дому. — Никогда не зарекайся, Полик. Сама не знаешь, что тебя ждёт завтра.
— Очень даже знаю, — пытаюсь сбавить шуткой степень серьезности в ее голосе. — Завтра я буду умирать от похмелья. Целый день. И проклинать себя  за то, что понизила градус. А в четверг ты приходишь ко мне и мы делаем тебе офигенную сессию. 
На этом месте Наташка довольно краснеет. Я сама предложила ей сделать фото у меня — такая фактурная внешность не должна пропадать. Кроме того, мне стоит срочно найти занятие в этом городе. Не то за две недели я тоже сопьюсь до чертей.
— А девчонок можно взять своих? — все еще смущаясь, спрашивает она, словно боясь отказа. — Я знаю, ты любишь все красивое. А они у меня знаешь, какие красотки? Все, как одна! Гордеевские гены, да еще новая кровь!
— Ага, басурманская, — беззлобно поддеваю ее я и мы снова пьяненько смеёмся. — Конечно, бери. Девчонок, мальчишек, кого хочешь приводи. Мне эта огроменная квартира и нужна как рабочая студия. Давай, тащи мне материал для работы.
— Сама ты материал! — легко шлепая меня наволочкой по руке, укоряет Наташка. — Ты это... За языком-то следи. Это дети мои, а не материал.
Опять. Опять эта семейная спесь и гордыня, подмечаю про себя я, картинно закатывая глаза и, прихватив полотенце, поднимаюсь по небольшой пристроенной лестнице в бывшую баню котельной, а теперь — мою ванную.
— А в субботу же ко мне, слышишь? — напоминает мне в спину Наташка.
— Конечно, слышу. Все будет, Наташ!
— А в пятницу пойдёшь с нами смотреть платья на выпускной.
— Чего-о? — удивленно разворачиваюсь я, едва не поперхнувшись. — Какие еще платья? Что еще за провинциальные смотрины?
— Не смотрины, а выпускной. Мне Эмельке надо срочно что-то присмотреть на следующий год. Вот и глянем, кто там во что вырядится в этот раз, что там в моде, что нет. У детей должно быть все самое лучшее! — совсем как Тамара Гордеевна, изрекает она. — И хватит выделываться, Поль! Ты, между прочим у нас тут в числе почетных горожан числишься. Шутка ли — иметь в выходцах из края настоящую знаменитость! Надо тебя всем показать, со всеми важными людьми познакомить. Чтобы ни одна коза больше не обижала подругу мою! — гневно говорит Наталья, по вечной семейной привычке вступаясь за тех, кого считает своим. В этом все Никишины — один большой кулак для удара, как говорил дед Гордей.
— Да после того, как они узнают, кому нахамили, они сами побегут к тебе вот сюда с прошениями! И справки быстро сделают, еще и ящик печенья принесут, помянешь мое слово.
— Ох, Наташ, мне совсем этого не надо! Я не хочу, чтобы мне прошения сюда носили! Меня вполне устраивает твоя компания. И только!
— Нет, так у нас дела не решаются. Пока ты приезжая студенточка, тебя так и будут кидать от инстанции к инстанции. У нас тут как? Встречают по заслугам и по статусу, — величаво поводя покатыми плечами, она становилась похожа на царицу из сказок, которые мы вместе читали в детстве. В том, что Наташка умеет впечатлять, я не сомневаюсь. Может, и правда, стоит прислушаться к ней? В конце концов, кто лучше знает законы этого города, как не тот, кто прожил в нем всю жизнь?
— Ладно, уболтала, — моя улыбка означает согласие — пусть и поневоле. — Пойдём, посмотрим на эти ваши платья. В какую школу?
— В нашу, в центральную! — радостно отвечает Наташка. — Она знаешь какая престижная сейчас стала? Там и мэр города будет, и все замы его, и спонсоров куча, и прочих важных людей.
— О господи... — чувствуя, что поторопилась, сказав «да», я пытаюсь дать задний ход. — Нет, Наташ, это слишком. Только этих упырей от власти мне не хватало. Ты сама знаешь, как я всегда собачусь с любым начальством. Вспомни, как меня из школы два раза чуть не выгнали.
— И ничего, не выгнали же! Там давно другой директор. И кроме того — ты пообещала!
— Когда это я пообещала? — огорошено спрашиваю я, забыв о еще одном Наташкином таланте — ловить на слове и выкручивать сказанное, как ей удобно.
— Когда сказала «ладно, обещаю!»
— Я сказала «ладно, уболтала!» — поражённая таким вероломством, я едва не роняю полотенце.
— Нет, ты сказала «ладно обещаю!»
— Я не говорила такого!
— А ничего страшного! Любое согласие не берётся назад и это все равно что обещание! И вообще, кто там у нас назад решил сдать? Что, страшно? Испугалась наших депутатов, что ли?
— Ты — манипуляторша! — возмущённо кричу на неё я.
— Трусишка! Трусишка! — садится на своего любимого конька Наташка. — Или пообещай еще раз, что пойдёшь, или всем расскажу, что Полька Марченко трусишка!
— Дурдом какой-то, — ворчу я и все равно улыбаюсь. Совсем как в школе. Ничего не изменилось. — Ладно, обещаю.
— Что-что? — нарочно прикладывает руку к уху Наташка.
— Обещаю! — во весь голос кричу я, слыша, как эхо разносится по всему лофту.
— То-то же, — Наташка победно смотрит на меня, довольная тем, как ловко меня провела. Ни она, ни я еще не знаем, чем все это закончится.
Никогда не давайте пустых обещаний. Вы так и не узнаете, правильно ли поступили, как бы пошла ваша жизнь, если бы всё-таки настояли на своём. Было бы лучше? Или еще хуже?
Или, оказавшись в той же ситуации, вы снова согласились бы, даже зная о последствиях.