Глава 10
Алессио
Я прикрыл этого придурка лишь один раз.
Один.
И этого достаточно, чтобы воспоминание об этом до сих пор раздражало меня.
Я помню тот поздний вечер слишком отчетливо. Бассейн в нашем особняке. Теплый воздух, темная вода, подсветка, которая бьет снизу холодным голубым светом.
Грета сказала, что Момо выбежал. Маленький пушистый идиот, который боится даже собственной тени. Я вышел в сад искать его, обошел кусты, позвал дважды — тишина. И только когда вышел к бассейну, понял, в чем дело. Момо сидел у ее ног. Спокойный. Не потерянный.
И тогда я увидел их. На шезлонгах. Слишком близко.
Амо сидел полурасслабленный, как у себя дома. Одна рука свободно лежала возле Греты, почти за ее спиной — как будто он имел на это право. Как будто это его место. Грета что-то говорила, тихо наклонившись к нему. Она всегда была слишком наивной. Она не видит угрозы там, где я вижу. Не чувствует момента, когда кто-то переходит границу, пока граница уже не стерта.
Она — моя семья. Моя территория. Никто не приходит в наш дом и не трогает то, что принадлежит нам. Никто не смотрит так, будто может забрать наше. Никто не садится так близко, будто уже имеет на это право.
Я не устроил сцену. Не убил его. Не схватил его за воротник. Я просто подошел ближе. Медленно. Так, чтобы он почувствовал каждый шаг. Амо увидел меня первым. Его улыбка на полсекунды соскользнула. Взгляд стали тверже. Он понял. Хорошо. Он знает.
Позже, когда отец и Римо спросили, почему мы задержались у бассейна, я сказал, что мы с Амо курили. Разговаривали. Что это я его задержал. Я прикрыл его. Я. И мне это не нравится. Потому что я не делаю такого для чужих людей. Я не трачу свою тишину, свое слово, свою репутацию на чужие проблемы. Я не беру на себя их ошибки.
И я бы никогда не повторил этого.
Даже если бы мне хотелось убить его просто за сам факт его существования. Даже если меня раздражает, как он смотрит на Грету. Не как на дочь Капо. А как на что-то, что можно постепенно присвоить.
Я бы дважды подумал. Из-за нее. Потому что она — моя. Не в том смысле, в котором это звучит в дешевых фразах. Не как вещь. Не как трофей. Она моя, потому что она — семья. Потому что она часть стен, в которых я вырос. Часть голосов за длинным столом. И никто не имеет права заходить на эту территорию, как будто она ничья.
Но тогда... тогда я подумал еще об одном человеке. Об Изабелле. О том, что если я не сдержусь, если я устрою сцену, если прольется кровь — все взорвется. Не сразу. Но неизбежно. И она окажется по другую сторону баррикад.