Она рядом

Т/и молча сидела рядом, скрестив ноги на краю его кровати. Она время от времени бросала на него взгляд — лёгкая улыбка блуждала на губах, но чаще она просто наблюдала, как он лежит с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно. Тишина между ними была спокойной, тёплой, почти уютной.

— И правда, от университета ты сегодня официально освобождён, — с усмешкой сказала она.

— Почётная причина, — отозвался Чимин, не открывая глаз. — Хотя чувствую себя так, будто меня переехал автобус.

— Ну… значит, тебе повезло, что я здесь, — мягко ответила она и поднялась. — Принесу холодную тряпку, а то ты весь горишь.

Он резко открыл глаза и проводил её взглядом, будто боялся, что она исчезнет. А стоило ей выйти, как внутри всё болезненно сжалось. В комнате стало непривычно пусто. Минуты тянулись медленно. Пять… шесть…

Что-то долго…

Он тревожно уставился на дверь, сжимая простынь в пальцах.

А вдруг отец опять что-то ей говорит?
Вдруг снова пытается оттолкнуть её от меня…
Сказать, что я — ошибка. Что мне нельзя верить.
Что я только испорчу её.

Он с трудом приподнялся, будто хотел вмешаться, удержать её. Но дверь приоткрылась, и в комнату вернулась она — с тазиком воды и сложенной тряпкой в руках.

Он выдохнул, словно заново начал дышать, и откинулся на подушку, пряча растерянное волнение.

Т/и молча подошла. Окунула ткань в холодную воду, отжала, наклонилась к нему. Её пальцы едва коснулись его щеки — прохладное, но до боли нежное прикосновение. Он вздрогнул, не от холода — от того, как сильно он хотел, чтобы она не уходила, чтобы просто… осталась.

Но она убрала руку.
Слишком быстро.
Словно ускользнул короткий, но бесценный миг.

Он нахмурился, не открывая глаз.

Останови этот момент… пожалуйста…

Но вместо её ладони на лоб легла холодная тряпка. Он снова вздохнул — тише, спокойнее. Почти счастливо.

— Спасибо, — прошептал он. — Правда… спасибо, что осталась.

Она чуть улыбнулась, опуская взгляд на его лицо. Какой же он сейчас беззащитный… Чужой Чимин, к которому все привыкли — уверенный, надменный, резкий — исчез. Перед ней лежал совсем другой человек. Тот, который, несмотря на свои привычки, умеет быть настоящим. Тот, с кем… почему-то хочется быть рядом.

Почему я всё ещё здесь? — мелькнуло у неё в голове.

Она осторожно провела пальцами по его волосам, как будто нечаянно, как будто просто поправляла прядь.

Т/и вернулась и села рядом, аккуратно поставив тазик с водой на тумбочку. Несколько секунд молчала, а потом с лёгкой улыбкой сказала:

— Я пришла не с пустыми руками.

Чимин медленно открыл глаза, взглянул на неё. Его взгляд сразу скользнул к её рукам, где она копалась в небольшом пакете, но вскоре вновь вернулся к её лицу. Он не мог оторваться. Всё остальное — неважно.

Чёрт… почему я такой холодный придурок?
Сколько бы раз я ни был с ней резким, грубым… она всё равно здесь. Рядом.

— Ты ведь ничего не ел? — спросила она, доставая из пакета небольшой контейнер.

Он лишь молча покачал головой, не зная, что сказать.

— Я взяла бульон, — продолжила она, уже открывая крышку. — Не знала, что случилось, но почему-то подумала… вдруг ты заболел. Ты же ушёл тогда под дождём.

Она говорила просто, без упрёков. Без обиды. Словно это само собой разумеющееся — заботиться о нём, даже если он никогда этого не просил. Даже если сам порой не заслуживал.

Он смотрел на неё, как будто видел впервые.

— Ты всегда… такая? — неожиданно вырвалось у него.

Т/и подняла взгляд и, слегка нахмурившись, прищурилась.

— Какая?

Он пожал плечами, пытаясь подобрать слово.

— Тёплая. Даже когда тебе этого не требуют.

Она опустила глаза, прикрывая лёгкую улыбку, и прошептала:

— Только рядом с теми, кто мне дорог.

Её слова эхом зазвучали в его голове, словно камешки, бросенные в воду, вызвавшие целую бурю мыслей:

Я ей дорог?..
Она любит меня?..
Что она вообще ко мне чувствует?..

Он не успел найти ответы, как её голос мягко выдернул его из размышлений:

— Ну что, мистер Тишина, вам помочь сесть? Или справитесь сам?

Он слегка усмехнулся, но всё равно медленно сел, морщась от слабости. Она сразу подсела ближе, разливая вокруг себя то самое, тёплое, почти домашнее спокойствие. Сама открыла контейнер, перемешала бульон ложкой и, обдув, поднесла ко рту Чимина.

— Осторожно, горячо, — предупредила она, глядя на него снизу вверх.

Он не отводил взгляда, даже когда взял ложку губами. Вкус был почти не важен — важнее то, что она здесь. Рядом. Заботится. Смотрит так, как не смотрел никто.

Он проглотил и прошептал:

— Ты и вправду пришла не с пустыми руками.

Она улыбнулась чуть шире, снова черпая ложку.

— Конечно. Кто-то же должен тебя баловать, раз ты сам этого не умеешь.

Он тихо усмехнулся, но внутри всё дрожало. И от её слов, и от того, как нежно она держит ложку, и от того, как легко ей удаётся пробираться в самое сердце.

Когда последняя ложка бульона исчезла, Чимин тихо поблагодарил и снова лёг, устроившись поудобнее. Подушка показалась особенно мягкой, а её присутствие — особенно тёплым.

Глаза начинали медленно закрываться. Веки тяжело опускались, и даже слабый свет в комнате начал меркнуть в его восприятии.

Не спи… Не сейчас… Если усну — она уйдёт…

Он с усилием приоткрыл глаза, посмотрел на неё. Та самая, сидящая рядом, с усталым, но всё равно добрым взглядом. Она заметила, как он борется со сном, и чуть наклонилась, убирая прядь со лба.

— Спи, Чимин. Я ещё немного посижу.

Немного… — повторил он про себя. Как будто это слово кольнуло. Ему не хотелось «немного». Хотелось, чтобы она осталась до самого утра. Чтобы её голос будил, а не отпускал.

Он снова закрыл глаза, и в этот раз — надолго. Но перед тем как провалиться в сон, губы шевельнулись почти беззвучно:

— Не уходи… пожалуйста…

А потом стало тихо. Только ровное дыхание. Он спал.

Когда Чимин окончательно погрузился в сон, Т/и осторожно поднялась с кровати, стараясь не потревожить его. Она поправила одеяло, аккуратно укрыв его плечи, задержав взгляд на его спокойном лице. У изголовья кровати она оставила фрукты, заботливо принесённые из дома.

Мягко наклонившись, она замерла у самого его лица и прошептала:

— Я каждый день думаю о тебе…

Её губы слегка коснулись его щеки — почти незаметный, тёплый поцелуй, как тихое признание, которое он, увы, не услышал. Или, может быть, услышал — во сне.

Она медленно направилась к двери. Пальцы нащупали выключатель, свет в комнате погас, и Т/и тихо закрыла за собой дверь. На душе было странно тепло, даже несмотря на лёгкую грусть — как будто внутри зажглась свеча.

Спустившись вниз, она обнаружила в гостиной отца Чимина — тот сидел перед телевизором, полусонно уставившись в экран. Её шаги привлекли его внимание.

— До свидания, господин Пак, — вежливо сказала она.

Он поднялся с кресла.

— Уже уходишь?

— Да. Чимин уснул. И мне пора, завтра занятия.

— Понимаю… — кивнул он, будто хотел что-то добавить, но замолчал.

Она уже надела обувь и собиралась выйти, когда его голос всё-таки остановил её:

— Только… будь поосторожней с моим сыном. Он холодный. Бесчувственный. Привыкает быстро. И так же быстро находит замену.

Т/и задержалась на пару секунд, взглянув на него. В её глазах не было злости — лишь печаль и спокойная решимость. Она ничего не ответила, просто развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Ночь встретила её прохладным воздухом. Но внутри у неё горело тихое пламя.

Улицы города были тихими, но всё равно дышали жизнью. Высокие здания, подсвеченные мягким золотом фонарей, отражались в витринах, словно ожившие картины. Т/и шла медленно, будто не спеша покидать ту тёплую тишину, что осталась в комнате Чимина.

Ветер нежно тронул её волосы. В груди щемило — не больно, а сладко. Она провела пальцами по щеке, вспоминая, как коснулась его губами, как шептала слова, которые, возможно, он так и не услышал. А может, услышал сердцем.

Мысли вернулись к тому первому поцелую — горячему, смелому, сбивающему дыхание. Клуб, музыка, мигающий свет... И Чимин, чей взгляд прожигал насквозь. Тогда он прошептал:

— Подумай обо мне хотя бы один вечер. Не о Чонгуке.

Т/и тихо улыбнулась, глядя перед собой, будто он стоял там, прямо на мостовой, под светом фонаря.

— Я всегда думаю о тебе, Чимин, — шепнула она. — С того самого вечера в клубе. Раньше я тебя не замечала... Но стоило тебе появиться, и всё во мне изменилось.

Город был красив, но небо — ещё прекраснее. Она подняла взгляд. Звёзды рассыпались над головой, яркие, живые. Они светились так же сильно, как её глаза, когда она была рядом с ним. Эти чувства были искренними, настоящими.

Рядом с ним она была спокойной. Настоящей.
С ним у неё не учащалось сердцебиение, не дрожали руки, не сбивалось дыхание. Она не заикалась, не терялась, не старалась казаться лучше, чем есть. Потому что рядом с Чимином ей было комфортно.

Его молчание и её болтливость не противоречили друг другу — они складывались в тихую гармонию. Он просто смотрел на неё, слушал, был рядом. И этого было достаточно. Рядом с ним ей не нужно было быть сильной, дерзкой, острой на язык. С ним она позволяла себе быть мягкой, тёплой, настоящей.

С Чонгуком всё было иначе — с ним внутри жила тревога. Волнение, смешанное с непонятным страхом быть отвергнутой. Там была страсть и напряжение. А с Чимином — тишина. Глубокая, лёгкая, почти домашняя. Та, в которой хочется остаться.

Когда она наконец дошла до дома, тишина встретила её так же, как он — спокойно и без слов. Она сняла обувь, прошла в комнату, переоделась в мягкую пижаму и легла в кровать.

Под головой — подушка, в груди — мысли о нём.

Она закрыла глаза, представляя, как снова сидит рядом с ним. Видит, как он дышит спокойно. Вспоминает, как ложка касалась его губ. Как она шептала, касаясь его щеки:
"Я каждый день думаю о тебе."

И с этой мыслью, тихо и спокойно, как будто снова рядом с ним, она уснула.