Стальные сердца.

Старый тир за гаражами стоял, как заброшенный храм.
Дверь — выбитая, окна заколочены досками, по углам — паутина и ржавая стружка. Внутри пахло пылью, потом, железом и каким-то затхлым адреналином, будто само место помнило, как здесь когда-то стреляли.

— Вот она, родимая, — сказал Гена, сплёвывая на пол. — Священная пещера.

Хэнк молча осматривал помещение, прищурившись, как будто проверял, с какой стороны его могут убить.
Мел шёл за ними, сжимая под подмышкой свой вечный блокнот, будто даже в аду не мог без слов.
А впереди всех — Киса.

Он двигался, как хищник, уверенный, что вокруг только добыча.
На нём был свой любимый чёрный с красным связанная в нитки кофта, пропахшая дымом и духами. В зубах торчала самокрутка.

— Гена, ты говорил, тут пусто, — пробормотал он. — А тут, мать его, музей оружейной славы.

И правда: вдоль стены стояли ящики, замотанные проволокой, поверх — выцветшие бумажки с печатями «Школа ДОСААФ» и датами семидесятых годов.

— Если сейчас из-под досок вылезет дед-инструктор с протезом, я не удивлюсь, — хмыкнул Мел.

— Не ной, поэт, — отозвался Киса. — Ты сюда стихи читать пришёл или историю творить?

Гена молча поддел монтировкой крышку ящика. Скрежет, глухой удар, запах масла и старого металла.
Внутри — два пистолета. Сигнальные, но тяжёлые, настоящие. С затворами, покрытыми налётом времени.
Момент замер.

— Настоящие , — выдохнул Хэнк.

— Почти, — Гена кивнул, вытащил один, проверил затвор. — Холостые. Но переделать — вопрос пары вечеров.

Киса взял пистолет в руки.
Он лёг в ладонь как будто туда и был создан.
Холодный, уверенный, живой.
Парень провёл пальцем по стволу, и в глазах мелькнул тот самый огонь, который в нём всегда горел перед дракой.

— Вот она, правда, — сказал он тихо. — Не слова, не лайки, не эти ваши жалкие школьные разборки. Просто щелчок, и всё ясно. Кто трус, кто мужик.

— Мужик, блядь, это тот, кто умеет думать, — буркнул Хэнк, но никто не слушал.

Мел подошёл ближе, почти заворожённый.

— Это безумие, — сказал он. — Но... красиво.

— Красиво, — повторил Киса. — Красиво, когда кровь на снегу. Когда воздух звенит от страха, а ты стоишь и не дрожишь. Это — жизнь. Всё остальное — жалкое существование.

Гена усмехнулся.

— Слышишь, как поёт? — Он взвёл курок. — Металл, мать его. Стальные сердца.

Хэнк нахмурился:

— Если кто-то узнает — нам же крышка.

— Если узнают, — отрезал Киса. — А не узнают — будут бояться.