Глава 5
Тишина после катастрофы была не пустой. Она была густой, тяжелой, заполненной непривычными звуками. Свист ветра, скользящего по изогнутым плоскостям крыла и фюзеляжу, превращенного в причудливый духовой инструмент. Тонкий, высокий звон сжимающегося на морозе металла. И сквозь этот ледяной оркестр — прерывистое, хриплое дыхание Леона.
Аня стояла, прислонившись к дверному косяку, и давила ладонью на центр грудной клетки, словно пытаясь вдавить обратно вырвавшееся наружу сердце. Боль от его паники была уже не острой иглой, а глубокой, пульсирующей тупой агонией, заполнившей каждую клетку. Это было похоже на тяжелое отравление, когда тело становится чужим, враждебным сосудом для чужой муки. Каждый его прерывистый вздох отдавался спазмом в её диафрагме. Каждое содрогание его плеч она чувствовала как собственную дрожь.
Но где-то в глубине, под этим морем чужого страха, теплился крошечный, холодный огонек её собственного профессионального «я». Спасателя. Того, кто действует, когда другие парализованы. Этот огонек подавал слабые, но настойчивые сигналы.
Проверить на утечки топлива. Оценить повреждения. Тепло. Вода. Сигнал.
Она заставила себя открыть глаза. Кабина была в полумраке. Стекло лобовое и боковые иллюминаторы залеплены снегом и инеем, сквозь которые пробивался лишь рассеянный, молочно-белый свет. Воздух быстро остывал. Она видела свое дыхание — белые клубы, тающие в темноте.
Леон сидел, не двигаясь. Его слезы высохли, оставив на щеках блестящие, соленые дорожки, которые должны были щипать кожу. Аня чувствовала и это — легкое, жгучее пощипывание. Он смотрел в никуда, его взгляд был обращен внутрь, в тот хаос, который там царил.
«С ним нельзя сейчас. Нельзя приближаться», — прошептал внутренний голос. Его эмоциональное поле было минным полем. Любое её движение, слово, даже мысль могли спровоцировать новый взрыв, который доконает её окончательно.
Она медленно, стараясь не скрипеть подошвами по полу, прошла мимо него в заднюю часть салона. Её ноги были ватными, в ушах звенело. Она нашла аварийный выключатель и активировала аварийный радиомаяк — EPIRB. На панели замигал слабый красный светодиод. «Положение зафиксировано. Сигнал отправлен». Но сколько будет идти этот сигнал через горный рельеф, и сколько времени понадобится спасателям, чтобы добраться сюда — были вопросы без ответов.
Затем она открыла багажный отсек, где хранилось аварийное снаряжение. Ярко-оранжевые тюки с надписями «SURVIVAL» на немецком и английском. Её пальцы, одеревеневшие от холода и стресса, с трудом развязали стропы первого тюка.
Содержимое было стандартным, но от вида этих предметов на нее повеяло призраком надежды. Термоодеяла из майлара, сверкающие, как космическая фольга. Сублимированные пайки в вакуумной упаковке. Небольшая газовая горелка с баллончиком. Аптечка. Складная лопатка. Пара ледорубов. Фонари. Свисток.
Она вытащила два термоодеяла. Одно расстелила на полу в проходе, подальше от него. Другое взяла в руки и, сделав глубокий вдох, словно ныряя в ледяную воду, повернулась к Леону.
Он не реагировал на её движения. Он был где-то далеко.
— Леон, — сказала она тихо, не используя фамилии и формальностей. Здесь, на краю света, они отпали сами собой.
Он медленно перевел на неё взгляд. Его глаза были стеклянными, пустыми. В них не было ни ненависти, ни превосходства, ни даже страха в чистом виде. Было опустошение. Крайняя степень шока.
— Надо согреться, — сказала Аня, её голос звучал хрипло, но ровно. Она развернула одеяло и, не прикасаясь к нему, накинула ему на плечи, как плащ. Майлар зашуршал, отражая скудный свет.
Прикосновение материала к его шее заставило его вздрогнуть. Он инстинктивно втянул голову в плечи, а потом, наоборот, потянулся к этому шуршащему теплу, кутаясь в него. Это был первый осознанный жест с его стороны после падения.
Аня почувствовала слабый, едва уловимый сдвиг в его эмоциональном поле. Острый пик паники начал спадать, сменяясь глубокой, изматывающей апатией и физическим дискомфортом. Холод. Он чувствовал холод. И это было хорошо. Это было реальное, простое, понятное ощущение, не связанное с травмой.
Она отошла назад, на своё одеяло, и села, прислонившись к холодному борту самолета. Дрожь пробежала по её телу — уже её собственная, от холода и истощения. Она достала из тюка газовую горелку, щелкнула пьезоподжигом. Маленькое, голубое пламя ожило с тихим шипением. Никакого тепла оно пока не давало, но сам вид огня, этого древнейшего символа жизни и защиты, подействовал на неё успокаивающе.
Она поставила горелку на пол между ними, на безопасном расстоянии. Пламя отражалось в его стеклянных глазах, внося в них крошечные, прыгающие точки света.
— Мы... где? — его голос был едва слышен, разорванным шепотом, поцарапанным криком.
— На леднике. Где-то между Церматтом и перевалом Монте-Роза, — ответила Аня, глядя на пламя. — Точные координаты передал маяк. За нами придут.
— Когда? — в этом слове прозвучала не надежда, а страх перед ожиданием. Перед этой белой, беззвучной вечностью, в которой они оказались.
— Не знаю. Часы. Может, сутки. Зависит от погоды.
Он медленно кивнул. Потом его тело снова содрогнулось — на этот раз от холода. Зубы застучали. Аня почувствовала этот стук у себя в челюсти, холодные иглы по коже. Его апатия прорывалась чистой физиологией.
— Нужно... двигаться, — сказала она, больше себе.
Он не ответил. Он смотрел на пламя горелки, кутаясь в свое шуршащее одеяло.
Аня натянула капюшон куртки, надела перчатки из аварийного набора — тонкие, почти не греющие, но защищающие от ветра. Подошла к аварийному люку над крылом. Механизм открывания был простым, но требовал усилия. Она надавила, провернула рукоять. Холодный металл обжигал пальцы даже сквозь перчатки.
Люк с шипящим звуком сорвался с уплотнителя. В кабину ворвался ослепительный, режущий свет и ледяной ветер, полный миллиардов острых снежных игл. Аня зажмурилась, отпрянув. Воздух снаружи был таким холодным, что обжигал легкие.
Когда её глаза привыкли, она выглянула наружу.
Открывшаяся картина была одновременно величественной и беспощадной. Они находились на огромном, белом плато, обрамленном со всех сторон темными, почти черными скальными стенами и острыми пиками, утопающими в облаках. Небо было свинцово-серым, низким. Снег кружил не падая, а носясь горизонтально, гонимый порывистым ветром. Их самолет лежал, неестественно накренившись на сломанную стойку шасси, как раненый зверь. След от посадки — длинная, извилистая борозда в снегу — уходила в белую мглу. По фюзеляжу, особенно в хвостовой части и на левом крыле, зияли черные, опаленные полосы от удара молнии. Антенны погнуты.
Но самое главное — вокруг, на расстоянии двадцати-тридцати метров, зияли темные, голубоватые трещины в снежном насте. Бергшрунды. Расселины в леднике, иногда скрытые снежными мостами, иногда открытые. Они приземлились на минное поле. Любое неверное движение, любая попытка уйти пешком могла закончиться падением в ледяную могилу глубиной в десятки метров.
Они были в ловушке не только в самолете. Они были в ловушке на этом клочке относительной безопасности.
Аня захлопнула люк, запирая холод и отчаяние снаружи. Она вернулась к горелке, её лицо обожжено морозом, ресницы покрыты инеем.
— Мы никуда не пойдем, — сказала она, снова опускаясь на одеяло. Её голос был усталым, но твердым. — Повреждения серьезные, но корпус цел. Он — наша крепость. Вокруг трещины. Остаемся здесь и ждем.
Леон поднял на неё глаза. В них появилась тень понимания. И вместе с ним — новая волна страха, но уже другого. Страха перед местом. Перед этой белой, безжизненной пустыней, которая теперь была их миром.
— Умрем здесь, — произнес он не как вопрос, а как приговор. В его голосе не было паники. Была леденящая, абсолютная уверенность.
— Нет, — резко сказала Аня, и в её голосе впервые зазвучала сталь, настоящая, не сломанная. Она встретила его взгляд. — Я не позволю. Я вытаскивала людей из мест и похуже. Ты будешь слушаться меня, делать то, что я скажу, и мы выживем. Понял?
Он смотрел на неё, и в его пустых глазах что-то дрогнуло. Не согласие. Не доверие. Но признание её авторитета в этой новой, чудовищной реальности. Он, Леон Брандт, хозяин корпораций и судеб, был теперь подчиненным. Его выживание зависело от этой раздраженной, испуганной женщины, которая, казалось, чувствовала его страх лучше, чем он сам.
Он медленно кивнул.
— Хорошо, — сказала Аня, и отвернулась, чтобы скрыть дрожь в своих руках, которую вызвало не его согласие, а странная, новая нота в его эмоциональном поле. Что-то вроде... смирения. Или начала растворения той ледяной скорлупы, в которой он существовал. Это было так же страшно, как и его паника. Потому что подо льдом могло оказаться что угодно.
Она достала из аварийного запаса шоколад и воду. Разломила плитку пополам, протянула ему одну часть.
— Ешь. Медленно. И пей.
Он взял шоколад, рассматривая его, как артефакт с другой планеты. Потом отломил маленький кусочек и положил в рот. Аня почувствовала на языке сладкий, жирный, сложный вкус. И слабый, почти неуловимый всплеск чего-то, отдаленно напоминающего... облегчение. Простейшее физиологическое удовольствие.
Она тоже начала есть, заставляя себя жевать, хотя есть не хотелось. Нужно было топливо для тела. Для борьбы.
Ветер завывал снаружи, раскачивая их покалеченный самолет. Внутри, в крошечном пространстве, освещенном голубым пламенем горелки и отраженным светом термоодеял, двое людей, ненавидевших друг друга час назад, теперь сидели в хрупком, вынужденном перемирии. Они были ранены, напуганы, отрезаны от мира. Но они были живы. И пока они были живы, между ними протягивались невидимые нити — нити страха, боли, зависимости и того странного, болезненного знания друг о друге, которое уже нельзя было отрицать.
Аня посмотрела на Леона. Он сидел, уставившись в пламя, его лицо было бледным, но уже не безумным. Она чувствовала холод его тела, тупую боль от ушиба в его боку, тяжелую усталость в его мышцах. И сквозь всё это — тихий, настойчивый шепот его разума, который начинал работать, анализировать, считать шансы. Он возвращался. Не прежний Леон Брандт. Какой-то другой. И ей предстояло узнать, какой именно.
Она притянула к себе второй тюк со снаряжением и начала методично, как врач перед операцией, раскладывать его содержимое. Каждый предмет был инструментом в их борьбе за жизнь. И она была тем, кто должен был этими инструментами воспользоваться. Даже если каждое её движение, каждая её мысль отзывались эхом в его сломанной душе и, как бумеранг, возвращались к ней в виде новой боли.