Глава 4
Следующие утро стало для Ани сплошной подготовкой к казни. Она жила в маленькой, дешевой гостинице у самого периметра аэропорта Цюриха, в комнате, где единственным достоинством было отсутствие соседей за тонкими стенами. Она почти не выходила, питалась тем, что можно было заказать в номер, сидела у окна, глядя на взлетно-посадочные полосы, пытаясь гипнотизировать себя монотонностью этого механического балета.
Она прняла таблетки. Тупая, ватная дымка, которую они наводили, была желанным убежищем. Она притупляла острые углы мира, делала эмоциональный шум скучным гулом, как плохо настроенное радио. Но даже сквозь эту дымку она чувствовала тревогу, змеившуюся в её собственном животе. Тревогу ожидания. Он назначил «рейс в Женеву». Это звучало как приговор.
Аня пришла в ангар за три часа. Проверила абсолютно всё. Каждый болт, каждую систему, дважды перепроверила прогноз погоды. Над Церматтом и в районе перевала Монте-Роза метеорологи предсказывали вероятность изолированных грозовых ячеек — обычное дело для Альп. Риск минимален, маршрут можно скорректировать. Но цифры на экране казались ей зловещими предзнаменованиями.
Она оделась тщательно, как доспехи. Чистая, отглаженная рубашка, тёплый безрукавный жилет, наушники с максимальной шумоизоляцией. Она была готова к бою. К обороне.
В 14:10 бетон перед самолетом оставался пустым.
В 14:12 она начала надеяться, что он не приедет.
В 14:14 её надежда умерла.
Черный, бесшумный электрический седан подкатил к самолету точно в 14:15. Из него вышел только он. Без спутников, без папок, без видимой цели. Он был одет не в строгий костюм, а в темные, дорогие, но функциональные брюки и толстовку из тончайшей шерсти мериноса под легкой ветровкой. Это было неформально. Это было лично. И от этого стало ещё страшнее.
Он поднялся по трапу без колебаний. Его страх, тот дикий, животный ужас взлета, казалось, был припрятан где-то очень глубоко. Сегодня он излучал нечто иное: холодную, сфокусированную решимость. Как хирург, идущий на сложную операцию.
Аня, уже сидя в кресле пилота, почувствовала его приближение ещё до того, как дверь открылась. Не холодную пустоту, а плотное, тяжелое поле намерения. Он вошел в салон, его взгляд сразу нашел её через проем кабины.
— Фрау Морель, — кивнул он, его голос был ровным, но в нем не было вчерашней бархатистой отстраненности. Он был четким, как лезвие.
— Мистер Брандт, — ответила она, тут же отводя взгляд на контрольный лист. — Погодные условия на маршруте в норме. Небольшая вероятность турбулентности в горных районах. Время полета — примерно сорок пять минут.
— Я внес коррективы в план полета, — сказал он, не садясь. Он стоял в проеме, заполняя его собой. — Мы летим не в Женеву.
Аня замерла. — Простите?
— Я перенаправил наш рейс. Мы летим в Санкт-Мориц. Там у меня запланирована встреча.
— Мистер Брандт, наш контракт и план полета утверждены на Женеву. Изменение маршрута требует...
— Требует моего решения и вашего исполнения, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, закончил он. — Я оплатил ваше время и самолет. Я определяю пункт назначения. Проблемы с топливом?
Аня быстро оценила запас. До Санкт-Морица дальше, полет над более сложным горным рельефом. Но топлива хватит.
— Нет, но...
— Тогда загрузите новый маршрут. — Он протянул ей планшет. На экране был отмечен путь, пролегающий не по прямой, а через самую живописную, самую сложную часть Альп. Мимо Маттерхорна, над перевалами.
Это был вызов. Он проверял её. Испытывал на прочность. Или, что более вероятно, искал новые способы спровоцировать в себе — и в ней — сильные ощущения.
Ярость, горячая и чистая, ударила Ане в голову. Она хотелось вырвать у него планшет и швырнуть ему в лицо. Но она была профессионалом. И он, черт возьми, был прав — он платил.
— Как пожелаете, — сквозь зубы произнесла она, принимая планшет и загружая координаты в навигационную систему. Её пальцы дрожали от бессильного гнева. Она чувствовала, как он наблюдает за этой дрожью, и его удовлетворение было осязаемым, как запах озона после грозы.
Он занял свое место, пристегнулся. Взлет прошёл на удивление гладко. Его страх был приглушен, словно задавлен волей. Он сидел, глядя в иллюминатор, и Аня чувствовала от него лишь ледяную, сосредоточенную внимательность. Он ждал. Чего? Она не знала.
Первую половину пути они летели в гробовой тишине. Альпы разворачивались под ними во всем своем суровом величии: острые пики, прорезанные ледниками долины, сверкающие на солнце снежные поля. Аня старалась слиться с машиной, стать просто её продолжением, роботом, выполняющим программу.
— Вы ведь альпинистка, — раздался его голос в наушниках, нарушив заговор молчания. Не вопрос. Констатация.
— Была, — коротко ответила она.
— Что случилось? — спросил он с тем же клиническим любопытством. — Почему вы променяли горы на эту... жестяную банку?
«Чтобы убежать от таких, как ты», — подумала она. Но сказала иное. — Неважно.
— Напротив, это важно, — настаивал он. Его голос был ближе. Он снова подошел к перегородке. — Вы — человек экстремальных ситуаций. Вы ищете их. Или они находят вас. В чем разница между риском там, — он кивнул в иллюминатор на пропасти под ними, — и здесь?
— Там я контролировала больше переменных, — буркнула Аня, следя за радаром. На краю экрана начала формироваться небольшая, но плотная зона желтого цвета. Гроза. Одна из тех изолированных ячеек. Она скорректировала курс чуть вправо, чтобы обойти.
— Контролировали? — в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Вы контролировали лавины? Обвалы? Погоду? Или вы просто научились танцевать с хаосом, и теперь вам скучно без этого танца?
Его слова попали в цель. Они били в ту самую рану, о которой она не хотела думать. Скука. Да, после клинической смерти, после того как мир обрушился на неё всеми своими болями и страхами, обычная жизнь казалась пресной, бессмысленной. Полет был попыткой найти баланс — близко к риску, но все же в контролируемой среде.
— Перестаньте, — сказала она тихо. — Прошу вас.
— Почему? — он не отступал. — Я плачу вам не только за то, чтобы вы везли меня. Я плачу за ваше внимание. А сейчас оно всецело принадлежит мне. Разве не так? Вы чувствуете каждую мою эмоцию, каждый проблеск мысли. Я стал для вас... самым важным элементом реальности.
Это была чудовищная правда. Отвратительная и неопровержимая. В её изуродованной вселенной он был самым громким, самым интенсивным сигналом. Проклятым северным полюсом её психического компаса.
— Замолчите, — прошептала она, и в её голосе послышалась настоящая мольба. Гроза на радаре приближалась быстрее, чем предполагалось.
Он услышал эту мольбу. И почувствовал её отчаяние. И в этот момент в его ледяном поле произошел сдвиг. Скука и холодный интерес сменились чем-то более острым, почти... азартом. Он нашел кнопку, нажатие на которую вызывало в ней самую сильную реакцию. И он не собирался останавливаться.
— Вы боитесь не грозы, Аня, — произнес он, впервые назвав её по имени. И это звучало как вторжение, как нарушение священной границы. — Вы боитесь меня. Боитесь того, что я в вас открыл. Этот ваш «дар» — это не дар. Это уродство. И вы носите его, как калека носит свои культи, пытаясь скрыть их от мира. Но от себя-то вы не скроете. И от меня — тоже.
«БАМ!»
Мощный удар потряс самолет, будто гигантский кувалда ударила по фюзеляжу. Одновременно ослепительная, фиолетово-белая вспышка на мгновение превратила кабину в негатив. Молния.
Физический удар был оглушителен. Но то, что пришло вслед, было в миллион раз хуже. Сквозь приглушающее действие таблеток прорвался ураган чистейшего, неконтролируемого ужаса. Не её ужаса. ЕГО. Его припрятанный, задавленный страх полета, сжатый, как пружина, за последние дни, теперь вырвался на свободу, умноженный на шок от удара молнии. Это был всепоглощающий вихрь паники, безумия, ощущения полной обреченности.
Аня закричала. Не от испуга, а от невыносимой, разрывающей на части боли, которая пронзила каждую клетку её тела. Это была боль его души, ставшая физической пыткой для неё. Она судорожно схватилась за штурвал, её зрение поплыло. Предупреждающие сигналы замигали и запищали на панели. Отказала часть навигационного оборудования. Забарахлил один из двигателей.
— ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — крик Леона в наушниках был диким, нечеловеческим, полным того самого первобытного страха, который сейчас разрывал Аню изнутри.
Она не могла ответить. Она боролась за то, чтобы просто дышать. Сквозь красную пелену боли она видела, как самолет теряет высоту, сваливаясь вправо, к зубчатым скалам, выплывающим из облаков. Инстинкт, вымуштрованный годами в горах и в небе, оказался сильнее. Её тело, независимо от разума, действовало.
— ДЕРЖИСЬ! — прохрипела она, не зная, кому она говорит — ему или себе.
Она отключила автопилот, который уже не справлялся, выровняла крен, из последних сил потянув штурвал на себя. Двигатель захлебывался, но не заглох полностью. Она ощущала каждую вибрацию поврежденной машины как отголосок собственных конвульсий. Гроза бушевала вокруг, самолет бросало, как щепку. Но она уже не видела приборов. Она летела по памяти, по ощущению, ведя разбитую птицу сквозь разрывы в тучах, ища взглядом хоть клочок плоской поверхности в этом царстве скал и льда.
И она увидела его. Далеко внизу, между двумя хребтами, — относительно ровное, снежное плато ледника. Это была отчаянная ставка. Посадка на ледник, да еще на поврежденном самолете, — это граничило с самоубийством. Но падать в ущелье или врезаться в скалу — было смертью наверняка.
— Мы садимся, — сквозь стиснутые зубы сообщила она ему. В наушниках было только тяжелое, прерывистое дыхание и тихий, безумный стон. Его паника теперь была постоянным фоном, белым шумом агонии, в котором ей приходилось работать.
Она сбросила скорость, выпустила закрылки. Самолет содрогался, протестуя. Ледник стремительно приближался. Теперь она различала его неровности, трещины. Нужно было попасть точно вдоль, чтобы не свернуть шасси.
Удар о снег был жестоким. Самолет подпрыгнул, ударился снова, пошел, подскакивая и виляя, по неровной поверхности. Аня отчаянно работала педалями и штурвалом, пытаясь удержать его на прямой. Раздался оглушительный треск — лопнула одна из стоек шасси. Самолет рыскнул в сторону, описывая дикую дугу, и со скрежетом, рвущим душу, остановился, накренившись на бок.
Тишина, наступившая после затихшего гула двигателя, была оглушительной. Её нарушал только свист ветра снаружи и прерывистый, истеричный вздох в наушниках.
Аня откинулась на спинку кресла. Всё её тело билось в мелкой дрожи. Она чувствовала боль в плече от удара ремнями, тошноту от адреналина, и сквозь всё это — неослабевающую, высасывающую все силы волну паники, лившуюся из салона. Она с трудом отстегнулась, её руки не слушались. Выключила все системы, чтобы избежать пожара. Действовала на автомате.
Потом, преодолевая слабость и головокружение, она повернулась к салону.
Леон Брандт сидел, пристегнутый, в неестественной позе. Его глаза, широко раскрытые, были полыми, в них плескался дикий, неосознанный ужас. Его пальцы впились в подлокотники так, что, казалось, вот-вот пробьют кожаную обивку. Он дышал короткими, судорожными вздохами, каждый из которых для Ани отдавался спазмом в собственной диафрагме.
Он был сломан. Его ледяная крепость была полностью разрушена ударом реальности. И то, что открылось взору, было беззащитным, перепуганным до смерти ребенком, запертым в теле взрослого мужчины.
Аня, шатаясь, поднялась и прошла в салон. Её тень упала на него. Он медленно, с трудом перевел на неё взгляд. В его глазах не было узнавания. Только животный страх перед любым движением, любым звуком.
— Всё... всё кончено, — хрипло произнесла она, едва выговаривая слова. Её собственная боль от его страха была так сильна, что хотелось лечь и умереть. Но она была командиром. Она была тем, кто выжил. — Мы сели. Мы живы.
Он просто смотрел на неё, его губы беззвучно шевелились. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, не то смешок, не то рыдание.
— Живы... — прошептал он эхом. И затем его тело содрогнулось в одном, мощном, неконтролируемом спазме. Он наклонился вперед, и его вырвало — прозрачной желчью и страхом — на дорогой ковер салона.
Запах желудочного сока и паники ударил Ане в нос, и её собственный желудок свело судорогой. Она отшатнулась, прислонившись к перегородке, и закрыла глаза, пытаясь отсечь хоть часть этого кошмара.
Когда она снова открыла их, он сидел, откинувшись на спинку, его глаза были закрыты, по безупречному, бледному лицу текли слезы. Тихие, беззвучные, как тающий иней. Он плакал. И Аня, к своему ужасу, чувствовала соленый вкус этих слез на своих губах и жгучую, раздирающую боль утраты и беспомощности в своей собственной груди. Боль, которая была не его, а её, но вызванная им.
Они были живы. Они были в ловушке. Он — в ловушке своего сломанного, наконец прорвавшегося наружу ужаса. Она — в ловушке своего дара, который теперь сделал её пленницей его паники.
За окном, запотевшим и покрытым снежной крупинкой, выл ветер. Они были на леднике, в белом, безмолвном аду. И их путешествие в ненависти только что достигло своей первой, чудовищной остановки. Теперь им предстояло выжить. Вместе.