Границы

Вот она жизнь в совокупности:
Слюбится, уравновесится.
Скомканной глупостью
Тянутся месяцы.
Женя Ефимова — Ну и чего ты теперь стоишь?

Когда на следующий день после пар его вызвал к себе Тихомиров, Арсений не ждал ничего хорошего. Хотя бы потому, что обычно вопросы любой важности завкафедрой предпочитал решать на бегу либо в коридорах и официальное приглашение в его кабинет означало серьезную проблему.       
— Я в растерянности, — честно признался Тихомиров, когда в назначенное время Арсений явился к нему на ковер.        Настроение было мрачным и довольно склочным. Он практически не спал этой ночью, думая в основном об Антоне, но еще и о том, что какого-то лешего не смог удержать язык за зубами и нагнал на Климова-Большакова-старшего, в процессе схватив его за член. Интересное решение, которое едва ли могло пойти на пользу преподавательской карьере. Степан был не настолько пьян, чтобы забыть этот эпизод, а выяснить, что за хрен с кафедры его сына имеет временный пропуск на предприятие, было делом одного звонка.        — Да? — с вежливым интересом отозвался Арсений, которому от хождений начальства вокруг да около сводило зубы.       
Нужно было выяснить, какого рода неприятности вознамерился устроить ему Климов-Большаков-старший, и уже с этим что-то решать. Единственное, в чем был уверен Арсений, — так просто они от него не избавятся. В любой другой ситуации он бы тихо ушел, ни о чем не жалея, переехал бы, без разницы куда, и продолжил тянуть знакомую преподавательскую упряжку в другом месте, но Антон... Ради него он собирался пободаться, пусть даже испортив репутацию, пусть даже из-за него Тихомиров окажется между двух огней — плевать. К тому же, его уход повлияет на Мирона...       
— Не знаю, хвалить вас или ругать, — продолжил завкафедрой, снимая очки и задумчиво вертя оправу в жилистых пальцах. — Ну, что у вас произошло с этим... — он запнулся и поморщился, выдавая свое отношение к Степану Братиславовичу, который, очевидно, был притчей во языцех. — С финдиректором «Аркоса»?       
— Вячеслав Леонидович, а я могу услышать его версию событий? — бесстрастно попросил Арсений.       
— Попов, за что вы на мою голову? — завкафедрой вернул очки на переносицу и пристально посмотрел на подчиненного. — Мне на большом перерыве звонил ректор, очень интересовался, почему не последний человек на предприятии, с которым ЛАИ ведет тесное сотрудничество, через не последних же людей в администрации города требует вашего увольнения?       
— Даже так, — спокойно принял к сведению Арсений, наткнулся на суровый взгляд и ответил: — Мы столкнулись в «Аркосе», я заходил к Павлу Алексеевичу.       
— Так, — подбодрил Тихомиров.       
— Обсудили успехи его сына, — пожал плечами Арсений. — Степан Братиславович вышел из себя.       
— Да, наслышан о вчерашнем выступлении Мирона, — вздохнул завкафедрой. — Не в первый раз мальчик выпендрился, это еще вполне терпимо. Но вы-то тут причем?       
— Я был его консультантом, и... — изобразил растерянность Арсений, осознав, что интимные подробности их встречи до начальства, очевидно, не дошли. — Моя вина, Вячеслав Леонидович, должен был тщательнее проверить. Но я понятия не имел, что он упомянул отца в выступлении. Поверьте, по сравнению с изначальным вариантом этот был вполне... безобидным.        — Верю, — вздохнул Тихомиров, оценивающе посмотрел на преподавателя и покачал головой. — Значит, так. Нам всем очень повезло, что Грачов, наш уважаемый ректор, вчера вас запомнил. Фамилия у вас для всех инженеров приметная, мелькала на слайдах часто, а выступления были отличными. Иначе вряд ли бы он за вас так вступился. Портить отношения с людьми из администрации при его должности не слишком хорошая идея, но и выживать своих людей по первому свисту не в его стиле. Но я вас очень прошу, Арсений Сергеевич, не нарывайтесь. Я собираюсь накрутить хвост Мирону, объяснить, что он вас подставил... Возможно, это сработает.       
— Вячеслав Леонидович, я сам с ним поговорю, если вы не против, — быстро ответил Арсений, поймал прищуренный взгляд завкафедрой, который как никогда сделался похож на рептилию, понял, что без объяснений его не выпустят и признался: — Я не хочу, чтобы он... молчал, если что-то пойдет не так, опасаясь за меня.       
— А у них что-то идет не так? — Тихомиров, кажется, смягчился.       
Арсений молча кивнул.       
— Могу себе представить... — завкафедрой потер лоб, снова снял очки, близоруко глянул на подчиненного и махнул рукой. — Наслышан о том, как этот человек решает проблемы. Зря я вас назначил их куратором, слишком вы, Арсений Сергеевич, эмпатичный. А Мирон, между прочим, двадцатилетний лоб. С другой стороны... — он вздохнул. — Ладно. Делайте, что считаете нужным, но не встряньте, богом молю. Сообщите мне, если что-то понадобится.       
И Арсений покинул начальственный кабинет, не вполне веря, что все обошлось. Он вошел в пустую преподавательскую, где оставил ноут, встал у окна, за которым мел снег и синели ранние сумерки, и подумал, что... Что, возможно, не так уж все и зря.       
Что не зря оно даже в те моменты, когда все идет не слишком гладко. Когда некоторая часть окружающих — конченые идиоты, и он среди них тоже не самый положительный персонаж. Потому что даже в таких обстоятельствах можно относиться к жизни иначе, чем к тягостной повинности. И потому что свое желание поделиться этим открытием с Шастуном или даже просто помолчать в его компании вполне можно перетерпеть.       
Да, он абсолютно точно не святой, но кому какое дело, пока он не дает поводов окружающим задумываться о своем моральном облике? И да, он абсолютно точно не способен исправить этот мир, и все, конечно, по определению Оле-Лукойе, срань, и внутри вполне себе разъеб, и в конечном итоге каждому из них действительно пиздец, но по возможности сделать путь до этой финальной точки чуточку легче и приятнее они все же в силах.       
Для полного умиротворения не хватало Антона, но Арсений запретил себе на нем зацикливаться. Он был способен не делать неизвестно как возникшие чувства центром своей жизни.