Девиации
Обними меня скорей и давай в окно смотреть. А конфорка, как медуза, будет синяя гореть. Песочек — Бологое 2
Антон оказался способен на такую нежность, в которой его никак нельзя было заподозрить и которая сводила Арсения с ума. Он не делал ничего особенного, только то, чего давно хотел и не позволял себе. Обнимал Арсения со спины, когда тот был чем-то занят. Походя прикасался. Утыкался носом в затылок или проводил им по шее, порождая мурашки. Прижимался во сне. Садился у его ног и укладывал на колени кудрявую голову, подставляясь под лёгкие прикосновения. Выглядел он при этом ни разу не комично, а настолько чувственно, что становилось трудно дышать. Целовал его при каждом удобном случае — однажды даже заманил для этой цели в неиспользуемый подземный переход между главным и моторным корпусами, пообещав что-то интересное. В итоге слой пыли на старых плиточных стенах оказался кое-где потревожен их спинами, а тени, которые они отбрасывали в свете чудом работающих лампочек, не разделялись ни на минуту из того короткого промежутка, который они выгадали между первой и второй парами. И этот человек заявлял с иронией: «Ну да, мы же такие эмоциональные, такие неудержимо страстные, пылкие как подростки, нас сразу рассекретят». Не так и шутил, получается, разве что навыки взлома замков помогали избегать разоблачения. Касательно Арсения так точно все сбылось: тот чувствовал себя как оголенный нерв и отзывался не только на мимолётные прикосновения, а даже просто на присутствие Шастуна в поле зрения. Как охотничья собака.
Когда он несколько привык к их изменившимся отношениям, начались некоторые трудности. Памятуя разговор, который произошел между ними в начале декабря, после лекции, где третьекурсникам решили рассказать о контрацепции, и улавливая сдержанность со стороны Антона, Арсений был готов быть бесконечно терпеливым. Он вообще не собирался поднимать тему интимных отношений, он был готов оставаться рядом, даже если они продолжат обниматься до старости, и оставался бы с радостью, но это не отменяло того, как его тело реагировало на Антона. Как будто ему снова было... а вот черт его знает сколько. В свои пятнадцать он активно предавался сублимации и собственным комплексам, в восемнадцать был вымотан из-за необходимости себя обеспечивать, с постоянными девушками был сдержан, а в периоды своих загулов... Нет, он абсолютно точно ни перед кем не был так открыт. Никто не сводил его с ума. Ни в каком другом живом существе не тянуло раствориться без остатка. Ничьё тело не хотелось покрывать поцелуями так, чтобы не упустить ни единого сантиметра, ни в кого не хотелось вцепиться и не отпускать... Боги, Арсению приходилось останавливать себя, чтобы не наставить Антону засосов. Тормозить, когда тянуло избавиться от лишней одежды, не давать волю рукам, потому что это было бы чересчур... Не прижиматься слишком сильно, потому что даже уютные и размеренные поцелуи вызывали однозначную реакцию организма, которая могла бы смутить Антона.
А могла и не смутить. Кто знает, что творилось в этой замечательной, давно не стриженной голове? Но спросить Арсений пока не решался.
Антон оставался собой. Как-то после пар он, продолжавший свои вынужденные каникулы, потащил его в область, на брошенную, недавно обанкротившуюся фабрику по производству носков. Позвал с целью мародерства, но, как обычно, подразумевал под общечеловеческим понятием нечто свое. Выставочные образцы носков, в изобилии встречающиеся в цехах и кабинетах, которые они обследовали в свете фонариков, его совершенно не интересовали. А вот комнатные растения, оставленные работниками на произвол судьбы...
— В здании скоро отключат отопление, — поделился он неизвестно как добытой информацией. — И поливать больше некому. Понятно, что все не забрать, но хотя бы черенков натырить. Считается, что краденное лучше растет. А в кабинете бухгалтера должен быть целый ботанический сад, как мне говорили.
И пока Арсений переваривал эту информацию, а также заново смирялся с фактом, что связался с абсолютным чудовищем, нашел-таки нужную дверь и проник туда, на ходу доставая из нагрудного кармана зип-пакет.
Разумеется, дело было не только в растениях: Антон разведывал возможную будущую локацию для квестов, пока сюда можно было проникнуть без взятки сторожам, и потакал своей нежной любви к пустым промышленным помещениям, которую Арсений начинал понемногу разделять. Было что-то совершенно особенное в коридорах, которые в обычных обстоятельствах не увидишь безлюдными, в тишине и понимании полного одиночества на несколько километров вокруг. И было абсолютной наглостью и хулиганством целоваться на удобном диване в приемной директора, ключи от которой они добыли в каморке вахтера. Арсений бы непременно повторил.
Как и многое другое, что произошло с ним этой весной. Холода понемногу отступали, Антон меньше кутался и оказался не против обычных человеческих прогулок, не включающих в себя незаконные действия. Несколько раз они гуляли без цели по старому центру (с теми самыми уютными бирюзовыми светофорами), заглядывали в бар на Андерсена за их фирменным компотом, и Арсений думал, каким же удивительным способом исполнилось его давнее желание затащить сюда Оле-Лукойе.
Они съездили на барахолку, набрали резных шкатулок по смешной цене и почему-то древнюю тяжеленную кирку; на обратном пути Антон спросил: «Ты хотел как в «Дозорах»?» — и пустил его за руль ЗИЛа.
Он мог ошибаться, но все же ему казалось, что деятельность Антона стала менее бурной. В хорошем смысле: если раньше он хватался за любую активность, сколь бы бессмысленной она ни была, лишь бы занять время и голову, то теперь расставлял приоритеты и несколько упорядочил свое времяпровождение, насколько это возможно, когда ты Шастун. Он по-прежнему много работал, но уделял время действительно крутым и интересным вещам, не давая Арсению повода хвататься за голову от абсурдного несоответствия приложенных усилий и сомнительного, не имеющего особой ценности результата.
Еще Антон стал больше спать, возможно, потому, что присутствие Арсения в его постели обещало ему порцию обнимашек. Правда, несколько раз тот заставал этого вдохновенного сочинителя на кухне в четыре утра, где он уединялся с чашкой чая и любимым блокнотом с потрепанными страницами, но это были исключения. Когда с травмированной кисти спал отек, гипс стал давить на косточку запястья и вообще невыносимо раздражать, так что Арсений съездил в литцскую клинику на повторный рентген, рассчитывая, что гипс наложат заново, но хирург посоветовал купить ортез, и жизнь изменилась к лучшему. Жесткий бандаж с обилием липучек и металлической пластиной во внутренней части плотно прилегал и не натирал, а главное, был съемным, и пару часов в день, обычно в отсутствии Антона, Арсений снимал его и наслаждался свободой, хоть и старался беречь конечность. После этого отпала необходимость в ежевечернем ритуале перематывания гипса полиэтиленом, и он подумал, что будет скучать. Безусловно, они предавались и более интимным занятиям, чем возня с пленкой и скотчем, но все же ощущать заботу Антона было приятно.
Тот продолжал отлынивать от учебы вторую неделю, и Арсений было всерьез обеспокоился судьбой его доппельгангера, когда, вернувшись из ЛАИ совершенно вымотанным после городской олимпиады по геометрии среди школьников, в организации которой он каким-то боком оказался замешан, застал Антона полным энергии.
— К нам едет ревизор, — сообщил тот насмешливо, пока Арсений снимал пальто. — Тоха вроде как возвращается, и отец приедет вместе с ним. Хочет посмотреть, как он устроился.
Арсений замер, по внутренностям прокатился неприятный холод.
— И как... — начал он, воображая возможные последствия.
Как минимум крупный скандал, и достанется всем — и Антону, и Позову, и кафедре...
— Нормально, — заверил его основной фигурант этой кошмарной интриги. — Все будет ровно. У нас есть чуть меньше суток, сейчас все организуем.
— Что — все? — с подозрением переспросил Арсений.
— Я уже арендовал квартиру посуточно, сейчас Поз раздуплится и поедем обживать. Нужно, чтобы у Андрея сложилось впечатление, будто там живет художник вместе с девушкой. С женскими вещами поможет Катя, где позаимствовать мольберты, холсты, краски и несколько работ, я тоже нашел. Андрей не особо разбирается, думаю, прокатит. Главное, что квартира в хорошем районе, чистая и благополучная. Холодильник нужно будет продуктами заполнить. Суп им, что ли, сварить...
И прокатило ведь! Правда, Андрей Владимирович захотел навестить универ, вспомнить молодость и пообщаться с преподавателями относительно успеваемости Антона, и пришлось изощряться. Иначе операция рисковала провалиться, например, если бы кто-то упомянул практически двухметровый рост Шастуна, в то время как сын визитера был субтильным пареньком. Или Андрей сам прокомментировал бы его длинные волосы, по которым, судя по информации Антона, не уставал проходиться. Море возможностей для прокола, одним словом. Но Позов распустил среди охранников на проходных слух, что ректор распорядился усилить бдительность, а также пускать на территорию строго по пропускам, поскольку грядет серьезная проверка. Так что Шастуна-старшего, который оказался обычным дядькой в синих джинсах и с намечающейся лысиной, а вовсе не холеным хлыщом, благополучно завернули. Зато тот вызвонил куратора сына, дождавшись окончания его пар, и Арсений был вынужден отправиться на встречу с родителем парня, которого в жизни не видел.
Они оказались удивительной парой, этот серьезный, неуловимо нелепый в своих воспитательных порывах мужик и молодая, улыбчивая блондинка, обладательница ангельской, полудетской внешности. Не знай Арсений, какую интригу та затеяла, ни за что бы не заподозрил. Она что-то щебетала, разряжая обстановку, а Андрей, глянув на куратора хмурым взглядом и сочтя его наружность относительно благонадежной, поблагодарил за участие в судьбе его отпрыска. А потом, боги, попытался вручить ему простой белый конверт. Очевидно, чтобы подкрепить лояльность.
У Арсения хватило выдержки обойтись без возмущенных тирад, а сухо и твердо отказаться от взятки. Зато вечером, когда Шастун-старший с супругой укатили обратно в Москву, а парочка новобрачных решили остаться в Литцске на пару дней, он отыгрался на Антоне с Позовым. Последний, кажется, не только поверил, но и испугался. И поделом. На следующий день Антон вернулся в универ, и Арсений осознал, что ему теперь суждено намного чаще кататься в трамваях. Смысла в чрезмерной конспирации никто из них не видел, а прощаться у подъезда, чтобы через пятнадцать минут встретиться у главной проходной, казалось глупым излишеством. Поэтому в ЛАИ и домой они катались вместе. И Арсений только к концу недели осознал, что называет домом квартиру Антона, а тот принимает это как должное.