Глава 10
Алессандро
Я проснулся в её спальне, когда предрассветные сумерки еще только просачивались сквозь тяжелые портьеры, окрашивая комнату в холодный, призрачный цвет небытия. Тело казалось налитым свинцом, в висках пульсировала гулкая боль — эхо вчерашнего рева турбин и криков в «Яме». В воздухе всё еще висел едва уловимый аромат жженой резины, смешанный с запахом её кожи — чистым, как первый снег, и таким же опасным для того, кто привык ходить по углям.
Я посмотрел на Софию. Она спала, свернувшись калачиком, и во сне её пальцы мертвой хваткой вцепились в мою футболку. Костяшки её пальцев побелели, а на нежной коже запястья я заметил едва видный след — отпечаток моей собственной руки, когда я вчера перекидывал её через плечо, спасая от грязных глаз Бруно. Вчерашний «Дьявол», который с холодным лицом шел на таран, исчез, оставив после себя лишь выжженную оболочку.
Глядя на неё, я чувствовал пугающую, тошнотворную нежность. Она была дочерью моего кровного врага, моим трофеем, моей местью, но сейчас, в этой вязкой тишине, она казалась единственным светом в моем мертвом мире.
Я осторожно, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, высвободил ткань из её пальцев. Она что-то жалобно пробормотала, и я на секунду замер, глядя на её ресницы. Мне хотелось коснуться её щеки, убедиться, что она не рассыплется пеплом, но я лишь сжал кулаки. Я не имел права на нежность. Мафия не прощает слабости, а Каморра не знает слова «милосердие».
Через час я уже был в своем офисе. Воздух здесь был спертым, пропитанным едким запахом магнезии и старой кожи. Спортзал встретил меня могильной тишиной, которую я начал рвать в клочья. Глухие, костедробильные удары по тяжелой груше были единственным способом заглушить мысли.
Я не просто тренировался — я пытался выбить из своей памяти вчерашний вечер: её слезы, запах волос и этот надрывный, ломающий ребра крик: «Убийца!».
— Ты её погубишь, Алессо. — Голос Давида разрезал тишину, как выстрел в закрытом помещении.
Он стоял в дверном проеме, сложив руки на груди. В его взгляде не было привычной деловой холодности — только тяжелое, как гранит, осуждение. Я не остановился. Хук слева, прямой, апперкот. Я бил, пока костяшки не начали кровоточить сквозь бинты, оставляя на коже снаряда багровые пятна.