Глава 21
София
Сентябрь ворвался в Рим внезапно, словно резкий порыв ветра, распахнувший все окна в доме. Еще вчера воздух был тяжелым и липким от летнего зноя, а сегодня в нем уже чувствовалась колючая свежесть. Лето, которое началось с того безумного вечера в театре, когда Алессандро вырвал меня из моей привычной жизни, пролетело как один бесконечный, лихорадочный сон.
Я стояла на балконе, обхватив плечи руками. На мне была лишь тонкая шелковая сорочка, и прохладный утренний воздух приятно обжигал кожу. Сад уже начал менять цвета: зелень потемнела, подернулась золотом и медью.
С того кровавого бала прошел ровно месяц. Месяц, за который я научилась не вздрагивать от каждого шороха и не видеть в каждой тени человека в капюшоне. Чтобы не сойти с ума от тишины особняка, я пыталась вернуться к прежней жизни, но она рассыпалась в руках, как сухой песок.
По утрам я натягивала пуанты, завязывала ленты, надеясь, что танец вытеснит из головы грохот выстрелов. Но стоило мне встать на пуанты, как тело отказывалось слушаться. Я делала плие, и чувствовала не легкость, а багровые пятна на шелке. Балет требовал легкости, а я чувствовала себя свинцовой.
Потом приходил Риккардо. Уроки борьбы стали жестче, суше.
— Резче, София! Бей, будто от этого зависит твоя жизнь! — командовал он.
Я била. Кости ныли, мышцы горели, но внутри было пусто. Меня отталкивало от всего.
Танец казался фальшивым, а удары — бессмысленными. Я будто застряла между двумя мирами: в одном я была хрупкой балериной, в другом — хладнокровным бойцом. Но ни в одном из них я не была собой.
Я закрыла глаза, вдыхая запах мокрой хвои и остывающего камня. Странное чувство кольнуло в груди. Я поймала себя на мысли, что не жалею. Несмотря на страх, на кровь, на шрам, который теперь носил Алессандро — я не хотела бы вернуться назад. Тот мир, где я была просто послушной дочерью Рафаэля Романо, казался теперь картонным и пресным.
Этот дом, который в первые дни был для меня золотой клеткой с невидимыми прутьями, стал единственным местом на земле, где я по-настоящему чувствовала себя живой.
Сзади послышались тихие шаги. Я не обернулась — я узнала бы эту походку из тысячи. Тяжелая, уверенная, но почти бесшумная.
— Ты замерзнешь, лебедь, — негромкий голос Алессандро заставил меня вздрогнуть.
Он подошел вплотную, и я почувствовала кожей исходящее от него тепло. Он накинул мне на плечи свой тяжелый кашемировый джемпер, который всё еще хранил его запах — смесь дорогого табака и сандала.