Пролог

    Тихо. Прохладный ветер несёт с собой приятную свежесть, обдувая кроны деревьев. Леса Форествейла, как и всегда, мрачные, пугающие в тени медленно отступавшей ночи. Летом природа хоть и просыпается раньше обычного, тишина всё же походит на могильную.
    На строительной площадке работа идёт полным ходом. Здесь, вдалеке от города, шума было не меньше: скрежет штукатурки о стены, разглагольствования главных рабочих, грохот заранее подготовленных листов металлического шифера.
    Каролине эта какофония звуков уже стала привычной. Оно и неудивительно: последние восемь лет она проводит на стройке очень много времени, наблюдая за ходом работы.
    – Так, стройматериалы привезли?
    – Да, – идущий рядом мужчина придерживает её за плечо, дабы женщина ненароком не сбила кого-то с ног.
    – Напомни, я созвонилась со всеми педагогами? Никого не забыла?
    – Вроде никого.
    Нойманн идёт вперёд, держа перед глазами лист с множеством пометок: пара строчек беспощадно перечёркнута жёстким грифелем, напротив некоторых стоят галочки.
    Вольфганг слегка дёргает артистку на себя, спасая её от столкновения с рабочим, который тихо ругается себе под нос.
    – Давай проверим список потом? А то собьём так кого-нибудь.
    Помедлив, женщина кивает. Он молча выдвигается куда-то вверх, держа руку на её спине. Проходя мимо очередной двери, Каролина хмурится.
    – А куда мы идём?
    – Увидишь.
    Женщина не успевает изумиться, как двери кабинета открываются, демонстрируя свой интерьер.
    – Это…
    – Рассмотри всё сама. Я дам тебе пару минут, – мужчина едва заметно улыбается, явно ожидая дальнейших действий Нойманн.
    Артистка несмелым шагом переступает порог помещения, бегло осматривая уже обустроенную комнату. Медленно проходя внутрь, она подходит к стене, увешанной картинами: красочные работы на холсте, обрамлённые рамами из тёмного дерева, так и притягивали к себе взгляд. Каролина невесомо касается пальцами засохших мазков краски, словно боясь случайно размазать вязкую субстанцию, испортив прекрасное изображение. Она с восхищением рассматривает васильковые поля, освещённые тёплыми оттенками закатного солнца, ощущает приятный аромат роз от одного вида мастерской художника, заставленной свечами. Женщина не может сдержать улыбку, ведь не только красота картин радует её глаз – она знает их автора.
    – Работы Фридриха Мюллера? – вопрошает Нойманн, повернувшись к двери. Получает в ответ лишь безмолвный знак согласия в виде кивка. – Но откуда?
    – Секретная информация, прошу извинить, – он поднимает указательный палец, прижимая его к своим устам. Сама таинственность, не иначе.
    – Ты лично привёз их из Эльбергейта?
    Со стороны Шварца лишь тишина. Артистка невольно смущается, представляя, как дорого Вольфгангу обошлась эта часть интерьера, если это действительно дело его рук: Фридрих Мюллер был известным эльбергейтским художником, в своё время написавшим множество картин. Многие люди из высших слоёв общества мечтали получить работу от Мюллера, на которой он бы мог запечатлеть их семейные особняки, дворцы, даже обычные сады в их дворе. И сейчас, видя эти холсты в собственном кабинете, Каролина неловко сжимает в пальцах рукава своей кофты: Вольфганг помнит о том, что в юности она упомянула своё восхищение творчеством Фридриха. Эта мысль пробуждает в ней чувство тепла.
    Нойманн, оторвавшись от картин, подходит к столу у окна. Лакированная поверхность заманчиво блестела. Да, даже внешний вид у него далеко не из дешёвых.
    – Разве я заказывала его?
    – Нет, – раздаётся голос Шварца за её спиной.
    – Вольф, что за недомолвки? – слегка раздражённая чувством абсолютного неведения, она нервно кусает внутреннюю сторону щеки.
    – Всё тебе скажи, ага, – в шутку фыркает собеседник, махнув рукой. – Смотри дальше. Все вопросы потом.
    Она недоверчиво хмурится, решив прислушаться к Вольфгангу, и вновь внимательно рассматривает стол. Цвет тёмного дуба создаёт сильный контраст с достаточно светлым помещением, на самой поверхности уже лежит несколько исписанных бумаг. Стул с мягкой обивкой ровнёхонько стоял по ту сторону, прямо у окна.
    Нойманн поворачивается к мужчине, едва сдерживая улыбку. Она зачарованно шагает вперёд-назад, никак не налюбуясь интерьером.
    – Очень красиво… – шепчет себе под нос.
    – Я старался, – Шварц скрещивает руки на груди, оперевшись плечом на дверной косяк.
    Женщина останавливается, задерживая взгляд уже на напарнике. На душе бушует буря эмоций, и удивительно, что такую реакцию вызывает один лишь вид её кабинета. Каролина приближается к Вольфгангу, скромно потирая своё плечо.
    – Вышло великолепно, – она отводит взгляд в сторону, едва заметно вздёрнув уголки бровей вверх. – Мне приятно, что ты позаботился о такой мелочи.
    – Это самая важная часть здания, никакая не мелочь, – он качает головой. – Считай всё это подарком от меня. Твой вклад в проект несоизмерим ни с чьим иным.
    – Брось, ты вложил не меньше. Мы все постарались. На одном лишь энтузиазме я бы долго не продержалась.
    Он лишь молчит, и женщина замечает, как его глаза блестят от радости. Ещё бы, Вольфганг вместе с ней работает над их детищем на протяжении восьми лет. И вот, наконец, совсем скоро они будут готовы показать его Форествейлу.
    – Так… Что с твоим списком? – Вольфганг культурно кашляет себе в кулак, стараясь прервать неловкое молчание.
    Каролина, замечая поведение напарника, выгибает губы в улыбке. Шварц всегда был немногословным юношей, сколько она его знает. И когда этот на первый взгляд холодный мужчина невольно показывает иные стороны себя, Нойманн не может не улыбаться. Особенно сейчас, замечая милую деталь: он краснеет. Она могла лишь предполагать причину, но не решалась даже обдумать её. Да и не та обстановка.
    – Сейчас проверим.
    Женщина садится за свой стол, начиная бегло просматривать заметки на листе. Артистка тихо шепчет что-то неразборчивое, то тут, то там черкая карандашом. Она чувствует на себе внимательный взгляд Вольфганга, что терпеливо ждал её.
    Каролина поднимает очки с переносицы, приложив ладонь ко лбу. Голова тяжелеет, буквы на бумаге двоятся: сказывается отсутствие сегодняшнего сна. Но вместе с этим… на душе приятно?
    – Голова болит?
    – Нет. Просто задумалась.
    – О чём?
    – О мелочи, честно говоря. Но, раз спросил, расскажу, – женщина прикрыла глаза, ощущая пульсацию в висках. – Знаешь, у меня такая приятная усталость? Как после очень продолжительной работы. Когда я думаю о том, что буквально на днях бригада рабочих уедет, чувствую одновременно облегчение и пустоту. Просто… – она кусает губу, подняв глаза на Вольфганга, – за восемь лет привыкла к постоянному шуму и суматохе настолько, что спокойно засыпаю под грохоты и свисты транспорта. Я жду не дождусь, когда по коридорам центра будут ходить ученики, когда мы будем читать свою речь обучающимся. Однако… я буду скучать по временам, когда я с трепетом рассматривала, как здание преображается с каждым днём. Уже не могу представить свою жизнь без всех этих моментов. Но… что, если у нас ничего не получится, и проект провалится?
    – Кора, – женщина невольно замолкает, услышав такую форму своего имени. Она ощущает прикосновение чужой руки к своему плечу. – Всё будет хорошо, – он обходит стол, присев на корточки рядом с напарницей. Взгляд его карих глаз полон уверенности, и Каролина, сама того не замечая, неотрывно смотрит в них. – Поверь мне, – его пальцы чуть сильнее сжимают женское плечо, – я более чем уверен в нашем успехе.
    Нойманн кладёт руку на его ладонь, благодарно улыбаясь. Она смотрит в окно, разглядывая красивейший вид на озеро.
    – Наверное, ты прав. Нашему центру занятости светит большое будущее.