11 глава

Рассеянный полумрак комнаты ударил по глазам, создавая ощущение, что в лицо светят настольной лампой. Дженни поморщилась, поспешно закрывая глаза и пытаясь понять, что с ней происходит, и почему кажется, что на том месте, где раньше был рот, теперь какая-то пустыня.

— Джису, — шёпотом позвала девушка, принимая спасительную мысль, что она находится в квартире у подруги.

Потом она поняла, что подруга, скорее всего, на работе. А когда вспомнила, что Джису в декретном отпуске, снова попыталась позвать:

— Джису! — вышло как-то жалобно и хрипло, но на большее она явно была не способна. Правда, Джису её всё же услышала, потому что минуты через две дверь в спальню распахнулась и вошла хозяйка дома — невысокая, худая женщина, с аккуратным животом. Она несла перед собой поднос, от расставленных блюд на котором сразу повеяло ароматом грейпфрута.

— О, ты ещё жива, моя старушка? — деловито спросила Джису, устанавливая поднос на прикроватный столик. — Как жизнь? Полное дерьмо?

Дженни с благодарностью приняла из рук подруги стакан с растворимым аспирином и с нескрываемым наслаждением выпила.

— Не то, чтобы очень, — возвращая стакан подруге и откидываясь обратно на подушки, произнесла девушка. — Но бывало и получше.

— Нужно поесть, — заявила Джису, снова беря поднос в руки и усаживаясь рядом с Дженни. — Тут грейпфрут есть, круассаны, кофе… Что будешь?

— М-м-м, я вообще на еду смотреть не могу, — простонала Дженни, прикрывая глаза.

— А чего тебе на неё смотреть? Ешь с закрытыми глазами. Или боишься промахнуться мимо рта? — Она взяла половинку грейпфрута, посыпанную сахаром. — Может, чего другого хочешь?

От аромата кофе Дженни подташнивало, но она стойко держалась, надеясь на то, что аспирин вот-вот подействует. Вчера вечером она оказалась у подруги дома вместе с чемоданами, и Джису, ни слова не говоря, отступила в сторону, давая ей войти. Ни вопросов, ни каких-либо разговоров не было. Джису знала, что если подруга решит поделиться с ней, она поделится. А нет — значит так нужно.

В общем, что бы там вчера ни было, было ясно одно — Дженни накануне сильно перебрала…

— Нет, хочу умереть, — подытожила она ощущения от своего состояния. — Что я вчера вытворяла?

Джису усмехнулась, принимаясь за грейпфрут.

— Да ничего такого, но, кстати, у тебя отличный голос, зря ты его скрываешь.

— Голос? — Дженни приоткрыла один глаз, не понимая, шутит Джису или нет.

— Ну, да. Ты вчера с таким чувством пела что-то вроде: «Завтра будет праздник — первый день моей свободы, о, майн Гот! Завтра будут танцы в гордом одиночестве и полный джа-а-а-аз».

— О, Боже! — Дженни прикрыла лицо краем одеяла, мечтая провалиться сквозь землю. А потом ей на память пришла сцена, которая произошла у них с Чонгук, и ей стало ещё хуже, а желание умереть выросло до огромных размеров. Это было мерзко и жутко неприятно. А ещё очень больно, потому что только сейчас, наверное, Дженни поняла, что всему пришёл конец… Всему её самообману пришёл конец, но почему же даже сейчас, когда понимала, что это была ложь самой себе, внутри так невыносимо жгло от боли? Это вчера она была такая гордая, и её эмоции были подпитаны алкоголем и лже-смелостью. А сегодня все обстоятельства разговора с мужем предстали перед Дженни во всей своей жестокой и пугающей простоте. Это конец. Нужно принять это и смириться, потому что если сейчас что-то делать, если бросаться на колени, умолять, уговаривать… Если сейчас добиться того, чтобы эта агония была продлена, дальше будет только хуже. На смену судорожному, отчаянному, суррогатному и болезненному лже-счастью придёт полный крах. И новая боль, должно быть, гораздо большая, чем та, что у неё имеется сейчас. Потому нужно, во-первых, привыкнуть к тому, что внутри жжёт, во-вторых, попытаться это жжение хоть как-то унять, и, в-третьих, поняв, что унять его невозможно, быть готовой к тому, что дальше будет трудно.

— А я от Чонгука ушла, — выныривая из своих мыслей и откидывая в сторону одеяло, сообщила Дженни.

— И правильно! — Джису подняла вверх ложку, как будто дирижёр, управляющий оркестром. — Завтра будет праздник — первый день моей свободы… — пропела она.

— Не напоминай, — Дженни поморщилась, принимаясь за тёплый круассан. — Думаешь, правильно?

— Ну, ты же знаешь, что я всегда поддержу любое твоё решение, — пожала плечами Джису. — Так что можешь рассчитывать на мою помощь.

Дженни слабо улыбнулась, давая себе слово как можно раньше найти собственное жильё и не стеснять подругу. Она могла, конечно, пожить пока в той квартире, что подарили ей родители, но туда часто приезжала мама, чтобы ухаживать за цветами. Хотя, зачем цветы в квартире, в которой никто не живёт, было до сих пор не ясно. А пойти к родителям Дженни не могла, — слишком многое бы пришлось рассказывать отцу с матерью, чего делать совершенно не хотелось.

— Я хочу за семенами съездить, поедешь со мной? — Джису поднялась с кровати, забирая с собой кожуру от половинки грейпфрута.

— Уже? Но сейчас только начало декабря, — удивилась Дженни.

Впрочем, чему она, собственно говоря, удивлялась? Джису всегда была заядлым цветоводом-любителем, и для неё посадочная пора начиналась ещё зимой, а заканчивалась… тоже зимой.

— Ну, потом мне не совсем удобно будет. Малыш и всё такое, — подмигнула девушка подруге. — Давай в душ и собирайся.

«Вот командирша!» — подумала Дженни, удобнее располагаясь на подушках. Ехать никуда не хотелось, потому что до сих пор было тошно, да и вообще плен этой комнаты казался спасительным. Но стоило только двери захлопнуться, как в мыслях снова замелькала вчерашняя сцена.

«Я тебя ненавижу!» — эти слова всплыли в памяти, срывая с губ мучительный стон. Ведь соврала, хотела сделать больно…

Понимая, что так нельзя, что она сама себя загонит в угол, размышляя о случившемся, Дженни осторожно спустила ноги с кровати и решила, что развеяться ей и вправду просто необходимо…

***

Жуткое подозрение, что Чонгук перенёсся на десять лет назад, укреплялось с каждым днём. Ему казалось, что он каждую секунду может снова остаться без Лисы, не потому что подозревал её в чём-то, а потому, что она своим поведением и действиями преподносила ему это ощущение, как на блюде. Сначала он услышал обрывок её разговора, в котором она договаривалась встретиться с кем-то, потом — увидел, как её подвозит к дому какой-то мужчина на дорогой машине. А Чонгук не мог понять сам себя. То ли злился на происходящее, то ли чувствовал облегчение. То ли ему хотелось расставить все точки над «i» с Лисой, то ли она просто его раздражала…

А быть может, он всегда хотел увидеть, прочувствовать в ней ту самую Лису, которая жила в его воспоминаниях? Порой Чонгук ловил себя на мысли, что он жутко раздражён какой-то мелочью, которую раньше просто не замечал. Он злился на то, что Лиса по несколько часов проводит во всякого рода салонах и прочих подобных местах, а следом его охватывало облегчение, как раз от того, что она пропадает там, потому что вдруг осознавал, что не хочет её видеть.

И вот вчера Лиса завела разговор о том, что им бы не помешало узаконить свои отношения. Чувство оторопи, которое охватило Чонгука от этого предложения, трудно было описать словами. Оно очень быстро сменилось гневом за то, что она предлагает ему такое, ведь он был женат на Дженни. А ещё ему до боли в сжавшихся челюстях захотелось защищать своё.

Да, именно чувство, что у него пытаются отобрать «его личное» стало тем, что по-хозяйски поселилось по соседству со страхом вернуться в прошлое. Мало того, он понимал, что обокрал себя сам. Ведь именно он лишил себя семьи, понять всю важность которой смог только тогда, когда потерял. Он не видел Дженни три недели, безуспешно пытаясь разыскать жену. Хотя, ради справедливости нужно сказать, что первая неделя без неё прошла под лозунгом «Уходишь? Уходи!», и этим лозунгом Чонгук упивался, прикрывал им истинные чувства. Им же и жил, совершенно не желая впускать в себя какие-либо эмоции, связанные с уходом Дженни. Он занимался самообманом, потому что эти эмоции и нельзя было впустить — они были в нём априори, поселившись в тот самый момент, когда он наблюдал в окно как от него уходит жена. А ещё Чонгук совершенно отчётливо понял, что совершенно ничего не знал о Дженни. Ни того, с кем она дружит, ни того, чем интересуется. Помнил только, что Дженни рассказывала ему что-то. О какой-то Джису и Джине. Или о ком-то подобном. А он слушал, но не слышал…

— Эй, Чон, не спать!

Чонгук вздрогнул, выходя из задумчивости и отбрасывая в сторону карандаш. И не сразу понял, кто его зовёт.

— Тэ, прости, я задумался, — ответил он, наконец, переводя взгляд на друга. — Что-то случилось?

— Да я по твоему вопросу, — равнодушно проговорил Тэхен, доставая неизменную сигару и с наслаждением вдыхая её аромат. — Ты просил пробить номера той тачки. Её хозяин какой-то Ким Джиун, если тебе это о чём-то говорит.

Он сделал паузу, наблюдая за тем, как брови Чонгука хмурятся, словно он пытается что-то припомнить, а потом, быстро выпалил, словно боялся передумать:

— А ты в курсе, что Лиса замужем?