8 марта..

ночь перед 8 марта:

Кабинет тонул в желтоватом свете настольных ламп и тяжелых тенях, дрожащих на высоких лепных потолках. В камине догорали дрова, изредка стреляя угольками, и этот треск лишь подчеркивал напряжённую тишину, прерываемую сухим шелестом бумаг. Император сидел за массивным столом красного дерева, его прямой, словно аршин проглотил, силуэт четко выделялся на фоне темного бархата портьер. Начищенная пуговица на мундире тускло блестела в свете огня. Он не поднимал глаз от донесения, лишь тяжелая золотая печать на цепочке мерно покачивалась, когда он переворачивал очередной лист.

— …стало быть, в Пензенской губернии дело о растрате так и не сдвинулось с мертвой точки? — Голос его был глух и низок, без обычных металлических ноток, только усталость и ледяное спокойствие.

Граф Бенкендорф, сидящий напротив в кресле, чуть подался вперед, его лицо было непроницаемо.

— К сожалению, Ваше Императорское Величество, губернатор покрывает местное дворянство. Улик достаточно, но… — он развел руками, — круговая порука. Сместить его без скандала не выйдет, а скандал сейчас…

— Сейчас не время, — закончил за него Николай Павлович, резко поднимая голову. Взгляд его серых глаз был тяжел и остр, как лезвие штыка. — Хотят тишины любой ценой. Даже если придётся казнить.

Он откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу, на мгновение позволив себе слабость — маска строгости на миг сползла, обнажая глубокую морщину меж бровей. Но тут же император вновь собрался, выпрямился и бросил короткий взгляд на напольные часы в углу. Стрелка неумолимо приближалась к половине двенадцатого.

Бенкендорф перехватил этот взгляд и понятливо кивнул.

— Осмелюсь напомнить, Ваше Величество, уже поздно. Завтра трудный день, смотр войск и прием австрийского посланника.

— Помню, Александр Христофорович, помню, — сухо ответил Николай, вновь углубляясь в бумаги. — Мы закончим с этим делом, и я вас отпущу. Мне ещё нужно набросать резолюцию по флоту…