20 глава

Да, опять я иду не по канону. Не по канону истории, не по канону самого фильма, но ведь вы не против..? Так что извените за всё.
Желаю хорошего прочтения^^
________________________

Москва — чудесный город. Не правда ли?
Именно этот город решили выбрать, где будет рожать императрица.
Сам Николай и его мать считала это.
Ведь Москва, город мужества. Который сгорал, но возрадовался.

Вся Москва уже спала. В городе было тихо, только в доме Романовых нет.

Дворец гудел, как потревоженный улей. Огромные люстры в тронном зале зажгли ещё затемно, хотя часы показывали лишь начало одиннадцатого. Слуги скользили по коридорам бесшумными тенями, но в их глазах застыл один и тот же вопрос: «Неужели началось?».

Началось. И задолго до того, как первый крик императрицы Софьи заставил вздрогнуть стражу у её опочивальни.

Покои императрицы превратились в военный лагерь. В воздухе пахнет кровью, травами и потом — запах, чуждый этим стенам, привыкшим к ладану и цветам.

Императрица мечется на простынях из виссона. Волосы, заплетённые в косу, растрепаны и прилипли к вискам. Она уже не «Ваше Величество». Сейчас она — просто женщина, загнанная в угол собственной плотью.

— не кричите, Ваше Величество, во дворец слышно, — шепчет повитуха, но императрице все равно. Пусть слышат. Пусть знают цену наследнику.

— не кричать..? Но мне больно, ммм такое чувство, что я умираю!

Она металась на простынях, которые уже сменили трижды. С момента отхода вод прошло семь часов. Семь часов ада, где время измеряется не боем часов, а промежутками между схватками.

— Ваше Величество, дышите, прошу вас... глубже, — шептала повитуха Аграфена, чьи руки, помнящие роды трех императриц, сейчас заметно дрожали. — Богу угодно, чтобы болью мы искупали грех Евы.

— Молчать о грехе! — сквозь зубы процедила государыня. Голос её, обычно звонкий и властный, сел до хрипоты. Она была сейчас не божеством, не помазанницей — она была зверем, загнанным в угол собственным телом.

— Ваше Величество, дышите! Дышите, ради всего святого! — повитуха, чьи морщинистые руки помнили роды трёх поколений наследников, прижала влажную тряпицу ко лбу императрицы.

Та не слышала. Мир для неё сузился до одной-единственной точки — адской, пульсирующей боли, разрывающей поясницу. Ночная сорочка, стоившая состояния, превратилась в мятую тряпку.

— Я не могу, — выдохнула она, впиваясь ногтями в ладонь фрейлины — Остановите это. Я передумала.