Глава 7.

Оливия.

После всех этих взглядов, перешёптываний и слишком очевидного интереса мне хочется либо кого-нибудь пристрелить, либо разбить кулаки о чью-нибудь челюсть.

Лучше — всё сразу.

Поэтому, как только преподаватель отворачивается к очередному восторженному идиоту у мишени, я молча выскальзываю со стрельбища и запираюсь в женской раздевалке.

Урок ещё не закончился. Но мне там больше делать нечего. Я умею стрелять. Очень хорошо умею. Ничему новому они меня не научат. А вот сорваться на ком-нибудь — вполне могу. Я скидываю одежду и встаю под ледяной душ. Холодная вода бьёт по плечам, по затылку, по позвоночнику, заставляя кожу покрыться мурашками. Обычно это помогает.

Обычно.

Но сегодня внутри всё равно зудит. Нужно больше. Мне нужен выброс адреналина. Нужен рёв мотора под ладонями. Запах жжёной резины. Бензин.
Толпа, орущая так, будто от скорости зависит её собственная жизнь.

Или ринг. Голые кулаки. Кровь во рту. Тот короткий миг перед ударом, когда внутри становится кристально пусто. В Нью-Йорке у меня было несколько клубов, где меня принимали без лишних вопросов. Там дрались те, кому нужны были деньги на еду. Я дралась потому, что без этого иногда переставала чувствовать себя живой. Гонки. Бои. Боль. Всё, что заставляет сердце работать громче мыслей. Я упираюсь ладонями в кафель и медленно выдыхаю.

Соберись. Это просто плохой день. Ничего больше. Шум снаружи заставляет меня нахмуриться. Хлопок шкафчика. Сдавленный смешок. Потом тишина. Я выключаю воду, быстро обматываюсь полотенцем и выхожу в раздевалку. Пусто.

И первое, что я понимаю: моих вещей нет. Вообще. Ни формы. Ни сумки. Ни обуви. Я несколько секунд просто смотрю на пустую скамью. Потом медленно закрываю глаза. Конечно. Потому что пятница недостаточно унизительна без школьных розыгрышей.

— Детский сад, — бормочу себе под нос.

Я затягиваю полотенце туже на груди, подхватываю только резинку для волос, чудом валяющуюся на полу, и выхожу в коридор босиком. Свист слышу сразу. Кто-то прислоняется к стене. Кто-то откровенно ржёт. Кто-то вытаскивает телефон.

— Тебе помочь согреться? — доносится чей-то мерзкий голос.

Я даже не смотрю. Слишком много чести. Иду вперёд с прямой спиной, будто так и задумано. Пусть смотрят. Если показать хоть каплю смущения — сожрут. Коридор тянется бесконечно долго. Холодный пол кусает ступни. Мокрые волосы липнут к спине. Но лицо у меня остаётся абсолютно каменным. На выходе из корпуса дверь директорского кабинета открывается.