Глава 6

    ЧОНГУК.
Моя Abuela ( бабушка)  всегда была ночной совой, потому я не удивлён, когда, подъезжая к дому, вижу, что свет включён. К тому времени, как я подхожу к двери, она уже распахивает её.

Её тёмные глаза прищуриваются, когда она мне улыбается:
— У меня возникло предчувствие, что ты заглянешь, но я не знала, когда.

Фартук повязан вокруг талии, она протягивает руки. Я подхожу к ней и целую в обе щеки.

— Проходи, проходи. — Она заводит меня внутрь, и меня тотчас обдает ароматом ropa vieja ( мясное блюдо с гарниром из овощей), блюда из измельчённой говядины. Это, бесспорно, одно из моих любимых блюд, которые она готовит, что напоминает мне — весь обеденный перерыв я проработал, будучи пиздецки занятым для выделения времени «на поесть».
Закрываю за собой дверь и следую за ней на кухню, где восхитительный запах усиливается.
— Подумала, ты голоден, поэтому, вот, приготовила для тебя. Садись, садись.

Усаживаюсь за её кухонный стол, и она радостно напевает, накладывая здоровенную порцию ropa vieja с чёрной фасолью. Благодарю её, когда она ставит передо мной тарелку со стаканом воды. Как только она садится напротив, я принимаюсь за еду и от благодарности практически стону.
Abuela гордо восседает, покуда я поглощаю свой ужин, и не говорит до тех, пока я не откидываюсь на стуле с довольным вздохом. Она отодвигает мою тарелку на другой край стола.

— Ну… — складки, растянувшиеся от внешних уголков её глаз и рта, углубляются от беспокойства.
— Нечто тёмное назревает.

— Abuela… — изнеможение невозможно не заметить; в моём голосе прозвучали нотки «мы можем сейчас не обсуждать это?».

— Чонгук, ты же знаешь, я не могу это проигнорировать.

Потянувшись через стол, она накрывает мою руку своей. Мой взор обращён на её морщинистую кожу, напоминая мне о том, чего не хочется признавать: она стареет, и никакой грёбанной гарантии, сколько ещё времени у меня с ней в запасе.
Ей может и восемьдесят девять, но глядя на то, как она постоянно хлопочет, на её лучезарные улыбки и отсутствие жалоб на боли и недомогания, легко об этом забыть.
Молчу, смирившись с тем, что она обычно делает всё по-своему. И я точно знаю, чего она хочет.
Она быстро сжимает мою руку; улыбка на её губах — единственная, благодаря которой я никогда не сомневался в том, что я любим.
Эта женщина никогда не осуждала меня за принятые решения на протяжении многих лет. За кровь на моих руках. За насилие. За то, что стал таким монстром. Она понимает.
Именно поэтому я потворствую ей.

Она отводит руку и достаёт колоду карт. Она утверждает, что они помогают ей преодолеть непростые времена. Я, лично, не ведусь на подобное дерьмо, однако делаю это, потому что люблю её. Скорее перережу себе горло, чем проявляю к ней хоть малейшее неуважение.
С закрытыми глазами она какое-то время держит карты, прежде чем глубоко вдохнуть и выдохнуть. Тёмные глаза встречаются с моими, когда она тасует и разделяет карты на три стопки, складывая затем в одну.
В её глазах мелькает некая спешка, однако я не понимаю, почему. Когда она раскладывает карты, я устраиваюсь поудобнее на стуле, ожидая, пока она выберет какую карту или козыри перевернуть.

— Это тебе.

Хмурюсь:
— В каком смысле «это мне»?

Она жестом указывает на множество карт, разложенных на столе лицевой стороной вниз:
— Тебе предстоит выбрать.

Меня охватывает тревожное ощущение, ибо прежде она никогда не просила меня этого делать. В предыдущие разы выбирала она.
Она чувствует мою нерешительность, потому что склоняет голову.

— Будь добр. Порадуй свою Abuela.

Вздыхаю, улыбка моя слабая и вымученная, однако я наклоняюсь вперёд.

— Сколько мне выбрать?

— Столько, сколько сочтёшь нужным, — взгляд Abuela проскальзывает по моему лицу, — закрой глаза, если это поможет.

Христос, я заебался и должен быть дома, чтобы немного подремать, но для неё это важно.
Держа руку над картами, закрываю глаза и касаюсь до нескольких карточек кончиками пальцев, поднося их к себе, прежде чем открыть глаза.
Она кивает перед тем, как перевернуть первую карту, которую я сдвинул. Прикасаясь пальцем, она произносит:
— Ахх, Ангел силы. Напоминает тебе выражать свою истину и принять свою власть, — её глаза сфокусированы на мне, — иными словами, ты поведёшь Скорпионов к ещё большей власти.

Отлично. Это охуенные новости. Но я не пророняю ни слова; просто жду, пока она закончит.
Следующая карта, которую она переворачивает, оказывается «вверх ногами» с её взора, и она хмурит брови:
— Хм-м. Это может значить, что женщина негативно повлияет на твою жизнь.

Не в состоянии подавить ворчание, рвущееся наружу. Если это не проповедь, то понятия не имею что.
То, что я много лет назад обжёгся, превратило меня в циника. С тех пор для меня существовали исключительно обычные перепихоны, поскольку я точно не хочу снова проходить через это говно.
В последнее время я нахожусь в долбанной засухе. Я даже не уверен, что любая женщина стоит хлопот, даже если ебля с ней будет первоклассной. Ибо, сколько бы раз я ни объяснял женщинам расклад — я не провожу с ними ночь и не строю отношений, они ведут себя словно их это устраивает.
В ту самую минуту, когда я застёгиваю свои сраные штаны, они планируют ебучую свадьбу. Нахуй это дерьмо.
Моя рука пока справляется, потому что не хочется головной боли от общения с женщинами, которые отказываются быть на одной волне.

Abuela бросает на меня суровый взгляд:
— Это серьёзно. Ты должен быть острожным.

— Буду.

Её внимание переключается на перевёрнутую карту, на мгновение задерживаясь на ней.

— Огромная тьма окружает её… — тихо говорит, будто размышляет вслух, — но в ней есть нечто большее, чем все думают, — она встречается со мной взглядом. — Та огромная тьма, о которой я упомянула, может притягивать опасность.

Кончики её пальцев замирают над двумя последними картами, которые я выбрал, и когда она переворачивает их, застывает. Глаза всматриваются в карты, затем критически рассматривают меня, и зловещий холодок пробирает меня.

— Что это?

Когда она медлит, внутри всё сводит. В это говно не верю, но по какой-то причине кажется, что это... имеет значение.
Она хмурится. Объясняет, указывая на две карты:
— Ты выбрал эти две, но эта перевёрнута.

Её брови сходятся от напряжённой сосредоточенности.

— Эта может подразумевать, что нечто видимое не совсем очевидное. А вот эта, — медленно выдыхает, показывая на другую карту, — может значить, что ты испытываешь душевные страдания, либо у знакомого тебе человека разбито сердце.

Объяснение повисает между нами. Я не имею ни малейшего долбанного понятия, что со всем этим делать:
— Ну, это было… жизнеутверждающе.

Она тихонько хихикает.
— Знаю, ты не веришь в это, но однажды ты прозреешь. — Дотянувшись до моей руки, она сжимает её, затем садится обратно в кресло и жестом показывает на карты. — Всегда спрашиваю о том, в чём мне нужны рекомендации, и сегодня я спросила о тебе.

— Что именно ты спросила? — Может, я и не в восторге от этого карточного дерьма, но это не значит, что мне не любопытно.
Уголки её губ опускаются, лицо напряжено от беспокойства.

— Хотела узнать с какими угрозами ты можешь столкнуться.

Тянусь через стол и беру обе её руки в свои:
— Abuela, я в порядке. Со мною хорошие люди. Все сталкиваются с трудностями, но ты же знаешь меня, — усмехаюсь, — я всегда оказываюсь победителем.

Между её бровями образуется складка, хотя она пытается улыбнуться.

— Знаю, mi amor ( любовь моя, любимый) . Однако всё случается, когда меньше всего этого ожидаешь. — Её рот приоткрывается, прежде чем сомкнуться, как будто она колеблется сообщить мне о чём-то.

Пристально смотрю на неё:
— В чём дело?

Она тяжело вздыхает:
— Я спросила карты о Наоми и Лео.

— И?

Ещё один тяжёлый вздох.
— И они поведали мне, что их убили. — Она кладёт ладонь на центр груди и морщится, как будто от боли. — Ненавижу, что не могу рассказать тебе больше, и знаю, что ты не веришь, однако я нутром почуяла, когда перевернула карты, и они ответили мне.

— Говорю, то было не случайностью. — Голос её твёрд и не допускает никаких возражений, как в тот раз, когда я пытался уломать её разрешить мне съесть мороженое после того, как клятвенно уверял, что выполнил домашнее задание в школе.
Я солгал касательно домашнего задания, и сколько бы ни умолял и не пытался умаслить её, она не шелохнулась. Она всегда была резкой женщиной, способной разнюхать правду.

— Кто-то позаботился, чтобы они погибли в том пожаре, и это было не совсем от вдыхания дыма.

Господь всемогущий. По сути, это то, на что намекала эта женщина, Манобан, но… она не подсказала нихуя, на что можно было бы опереться.

Медленно выдыхаю:
— Если это правда, то, должно быть, Последователи затевают всякое говно. Тем более после той перестрелки пару дней назад.

Провожу рукой по лицу. Будь я проклят, если это не похоже на то, что весь мир навалился на мои плечи.
Клянусь, это никогда нихуя не закончится.
Даже в этом случае, я бы никоим хером ничего не изменил. Охренительно горжусь тем, чего я добился. Вполне ожидаемо, что некоторое мудачьё думают, что способны запугать меня и начать войну за территорию. Однако мои люди осознают, что к чему, и прикрывают меня.

— Я перевернула карту тщеславия вверх ногами. Означает, что тот, кто стоит за всем этим, хочет привлечь твоё внимание. Очень сильно. — На лице моей Abuela отражается беспокойство.

Щиплю себя за переносицу и обдумываю сегодняшний вечер. Каким боком Лиса Манобан вписывается в это дерьмо? Зачем кому-то присылать ей такое предупреждение?

— Mi amor, — вздыхает Abuela, — тебе нужна женщина, которая будет поддерживать тебя. Сильная женщина, которая, как и ты, сможет постоять за себя.

Обессилено поднимаю голову и смотрю на неё:
— Можем без этого?

Голос её спокоен и сдержан, но выражение её лица омрачено печалью.
— Просто хочу, чтобы ты был счастлив, как когда-то я с твоим abuelo ( дедушка).

— Знаю, — и ведь правда.

Я никогда его не знал, так как он умер до моего рождения, однако, рассказанное бабулей, свидетельствует о том, как они любили друг друга на протяжении многих лет.
Подобная любовь — редкость, особенно ныне. Найти человека, поддерживающего тебя в трудную минуту, когда всё дерьмо идёт наперекосяк, — это всё равно, что найти ебучий горшочек с золотом на краю радуги.
Она похлопывает меня по руке, на её губах заиграла понимающая улыбка.

— Ты найдёшь женщину, которая выбьет тебя из колеи. Бьюсь об заклад, ты даже и не заметишь её приближения. Но она будет именно той, что тебе нужна, — в уголках её глаз появляются морщинки, — и ты осознаешь, что она та, которую ты желал всё это время.

Устало выдыхаю и провожу рукой по волосам, оттого что в последнее время Abuela всё время твердит мне о том, что мне нужно отыскать «хорошую женщину». Я люблю её, однако это дерьмо быстро надоедает.
Морщинистое лицо становится извиняющимся, и она ещё раз похлопывает меня по руке:
— Отправляйся домой. Тебе нужен отдых.

С утомлённым вздохом я киваю.
— Не буду спорить. — Поднявшись со своего места, несу свою тарелку и стакан к раковине.

— Cariño ( милый) , я сама.

Бросаю на неё суровый взгляд, и на её губах появляется мягкая улыбка. Голос мой не совсем резкий, и она знает это потому, что я люблю её.

— Я сам могу убрать за собой.

После того как я всё выкладываю в сушилку для посуды и вытираю руки кухонным полотенцем, она встаёт и молча провожает меня до двери.
Когда я распахиваю её, она кладёт руку мне на плечо:
— Чонгук… совершённое тобою на днях было необходимостью.

Тёмные глаза неотрывно смотрят на меня, и я понимаю, о чём она говорит.
Как я хладнокровно совершил убийство. И она право. То было вполне заслуженно.
Целую её в щеку и быстро приобнимаю её:
— Доброй ночи, Abuela.

Она, со своего места на пороге, ждёт, пока я открою дверь, прежде чем окликнуть меня. Её голос нежен, однако в нём слышится предостережение:
— Будь осторожен, mi amor.

Киваю, прежде чем забраться в машину. Она закрывает свою дверь и выключает наружное освещение, и я выезжаю с её подъездной дорожки, направляясь домой.
Как только узнаю, кто за всем этим стоит, я доставлю дерьмо к их порогу. Их ждёт такая же обычная процедура.
Пуля промеж ебучих глаз.​