Глава 47

  ЧОНГУК.
Отравление дымом. Она едва не умерла от этого. Но не только это заставляет меня чуть ли не прошибать кулаком все бетонные стены, какие только можно найти.
Токсикологический отчет. Тест на наркоту и алкоголь оказался положительным.
На месте происшествия был обнаружен фужер, однако никаких следов наркотиков не имелось, пока я не попросил одного из наших парней провести тест на остатки вина в фужере.
В нем был обнаружен барбитурат.
Если бы это не помогло, то долбанные шурупы, которые падла вбил в ее окна, чтобы заколотить их, точно бы помогли.
У меня поднимается артериальное давление, кулаки крепко сжимаются от желания подвергнуть пытке того, кто ответственен за содеянное.
Тот, кто отправил мне сообщение, либо был в курсе дела и начал чувствовать себя виноватым..., либо это был тот мужчина, который нанес мне визит. В любом случае, я благодарен, что вовремя добрался до своей женщины.
Я сидел в этом кресле и ждал, когда она откроет глазки. Через маленькие носовые канюли в нее поступает кислород.

— Ну же, рыжая, — прерывисто шепчу. — Покажи эти чарующие зеленые глазки.

Телефон вибрирует от звонка Дэниела, и я немедленно отвечаю.

— Что ты обнаружил?

— У него серьезное сотрясение мозга. Очевидно, они ударили его чем-то большим и мощным — этого хватило, чтобы вывести его из строя на достаточное время, чтобы устроить пожар. — В его голос звенит лед.
— Гаденыши облили его керосином, чтобы он загорелся, как и весь проклятый дом. Его лечат от ожогов на руках и плечах.

Пристально смотрю на свои ботинки, темные на фоне белого больничного кафеля. Возможно, это делает меня еще большим чудовищем, что мне нелегко снискать сочувствие, но, черт возьми: моя женщина чуть не погибла по его вине.

— Он огорчен, босс. Очень сильно.

Поджимаю губы.
— Аналогично.  -
Наступает молчание.

— Понял. Буду держать тебя в курсе событий.

Завершаю разговор и убираю телефон обратно в карман, а мои глаза снова машинально устремляются к рыжей.
На этот раз мои глаза встречаются с усталыми зелеными.

— Рыжая, — выдыхаю я. — Черт подери, ты до усрачки перепугала меня.

Беру руку, все еще такую слабую и вялую, в свои ладони. Опустив голову, целую кончики ее пальчиков.

— Воды, — хрипит она.
— Пожалуйста.

Черт. Конечно. Вскакиваю, хватаю графин, который оставила медсестра, и наливаю воды в пластиковый стаканчик. Быстро засовываю в него соломинку и подношу его к губам Лисы.
Она делает несколько осторожных глотков, затем благодарит, после чего пристально смотрит на меня.

— Стив… с ним все в порядке?

Киваю и ставлю воду обратно на раскладной столик.

— В порядке. Он крепкий. Просто огорчен ввиду того, что ты почти… — Господи. Я даже не в состоянии это произнести.

— Что случилось?

— Произошел пожар. — Медлю, проводя ладонью по лицу. Проклятье. Нужно сдержать ярость в голосе, чтобы не напугать ее. — Ты помнишь что-нибудь до произошедшего?

Между ее бровей пролегает едва заметная складка.

— Я лежала в ванной, помню, что чувствовала себя такой уставшей. -
Сжимаю и разжимаю челюсть.

— Ты находилась под воздействием наркоты. Кто-то подсыпал лекарство в вино и устроил пожар.

Лиса судорожно глотает и крепко сжимает больничное одеяло. Сожаление проступает на бледных чертах, и она закрывает глаза, шепча так тихо, отчего гадаю, не разговаривает ли она сама с собой.

— Этот дом — последнее, что у меня осталось от Роя...

— И мы восстановим его для тебя. — Клятва срывается с моих губ без раздумий, но я не жалею об этом. Ради этой женщины я готов на все.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем зеленые глаза внезапно встречаются с моими, в глубине которых затаивается благодарность, однако потом ее осеняет настороженность.
Голос рыжей все еще хрипловатый из-за дыма.

— Я кое-что вспомнила.

— Что именно?

Ее глаза все еще опухшие и покрасневшие.

— Я тогда не придала этому огромного значения, но в какой-то момент раздался шепот. — Она сосредоточенно хмурится. — И я даже не могу определить, принадлежал ли он мужчине или женщине, но что точно помню, что прозвучало разъярено.

Она переключает внимание на свои руки, сжимающие в кулаке одеяло, а затем медленно разжимает хватку. Разглаживая образовавшиеся складки, тихонько повторяет:
— Очень разъярено.

Лиса поджимает губы, словно не решаясь продолжить.
— Голос прошептал: «Следовало отвалить от него. Теперь ты должна сдохнуть».

Какого лешего? Внутри разгораются тревога и ярость. Кто, черт возьми, выкидывает все эти фокусы?
Когда она поднимает взгляд на меня, глаза увлажняются слезами, и под ложечкой сосет еще до того, как она продолжает говорить. Ее голос может низкий и хриплый, однако слова режут меня, как острейший нож.

— Чонгук, думаю, будет лучше, если мы… порвем.  -
Не свожу с нее пристального взгляда, и, как обычно, это ее не смущает.
— Так будет лучше. Из-за меня чуть не погиб Стив, и я не могу смириться с мыслью, что может стрястись что-нибудь похуже. Кто бы это не сделал, он зол на меня. Это очевидно. — Она издает слабый, лишенный юмора звук, который, как я полагаю, должен был быть смехом. Затем черты лица обретают непоколебимую решимость. — Они не хотят, чтобы я была с тобой, а если мы не будем вместе, то твои люди не подвергнутся угрозе. И ты тоже.

Открываю рот, чтобы возразить, но она поспешно продолжает, с умоляющим выражением лица:
— Чонгук, я не смогу пережить, если подвергну опасности тебя или кого-то еще. Если бы я стала причиной, по которой они погибли.

Женщина мешкается, прежде чем ее тон становится тише, но в ее словах звенит лед.
— Если я чего и не боюсь, так это смерти. Но я отказываюсь рисковать чьей-либо жизнью. -
Сжимаю челюсть так сильно, что больно.

— Мы не порвем, рыжая. — Сквозь стиснутые зубы цежу я.
— Ни за какие коврижки.

— Так будет лучше. — Она судорожно сглатывает. — Не хочу, чтобы кто-то рисковал своей жизнью ради меня. Я этого не стою.

Мой голос делается гневным.
— Вот что делают люди, которым, блядь, не срать, что с тобой происходит! Вот как поступают семьи, которым не насрать! А ты теперь — моя семья!

В дверь просовывается обеспокоенная медсестра, но, увидев меня, тут же убегает.
Лиса отвечает тихим голосом, в котором сквозит мука.

— Наверное, ты прав. Но я ничего этого не знаю, потому что у меня никогда не было семьи. По крайней мере, такой, которой было бы не все равно. А у тебя есть замечательные люди, которым ты доверяешь и которых любишь. — Зеленые глаза смотрят умоляюще, а подступившие слезы вот-вот прольются. — Я бы не пережила, если бы подвергла их опасности.

Вцепившись в края больничной койки, отчего костяшки белеют, чеканю слова таким тоном, от которого большинство мужиков обделались бы.

— Я не позволю тебе порвать со мной.

Черты ее лица становятся суровыми, а тон — язвительным.
— Я же рассказала тебе, откуда эти шрамы. Я была частью ритуала жертвоприношения. -
Знаю, что она пытается сделать: делает все, что в ее силах, чтобы оттолкнуть, отпугнуть. Ничего не получится.
— Они узнали обо мне. Что у меня есть способность...

— Мне все равно! — сердито перебиваю ее. — Ты что, не понимаешь?! Ты, черт возьми, моя женщина!

Лиса начинает кашлять, и ее пульсометр беснуется. Предлагаю ей воды, но она отказывается, продолжая задыхаться.
Вбегает доктор, пялясь так, будто я собираюсь выбивать из него дурь, и говорит:
— Ей нужен покой и спокойствие, чтобы выздороветь.

К Лисе он обращается более мягко:
— Мисс Манобан, у Вас подскочила частота сердцебиение. Я бы хотел сделать дыхательную процедуру, а затем дать легкое успокоительное, чтобы Вы отдохнули. Беспокойство противопоказано. -
С округлившимися глазами она наконец переводит дыхание и кивает.

— Спасибо, доктор. — Медсестра быстро подвозит аппарат и показывает Лисе, как управлять дыхательным аппаратом.

Жду, пока она закончит, и смотрю, как медсестра вливает успокоительное в капельницу, после чего оставляет нас одних в тихой палате.
Провожу рукой по лицу: усталость поселилась в глубине души. Боже. Гляжу на Лису: ее веки уже опустились под действием успокоительного. Беру ее ладонь в свою и изучаю ее изящное личико, тогда как она терпит поражение в попытке оставить глаза открытыми.
Слова, произнесенные шепотом, едва слышны, и я прикладываю усилия, чтобы расслышать их.

— Я просто хотела быть любимой. Кем бы я ни была и кем бы меня ни считали другие люди — чудачкой, демоницей, ведьмой, чудовищем... просто хотелось быть любимой.

Она затихает, и кажется, что она наконец-то отдыхает под воздействием успокоительного, когда я улавливаю сонный шепот:
— Просто хочу быть любимой. Вопреки моей тьме.

Всматриваюсь на нее, запоминая контуры личика. Как плавно поднимается и опускается ее грудь в глубоком сне.
Переполненный желанием сгладить очевидное страдание, которое все еще не прошло, протягиваю руку, чтобы провести большим пальцем по складке между ее бровями. Словно узнав мое прикосновение, она вздыхает во сне, и черты лица расслабляются.
И я понимаю, что она успокаивает меня точно также.

— Тебе хочется быть любимой вопреки твоей тьме, — тихо бормочу я. — Но что, если ты любима как раз из-за нее?


    ЛИСА.
*ПРОШЛОЕ*
СЕМЬ ЛЕТ.

Смотрю на собачку. Дейзи. Такую кличку я дала. Она была бездомной, и ей было до лампочки, какой едой я с ней делюсь, лишь бы я хорошенько потрепала ее за ушами.
Слезы струятся по моему лицу, а в животике сводит, когда я смотрю на тушку Дейзи. Кожа на ребрах все еще выглядит тонкой.

— Ты никому не причинила боли, — твержу со злобным шипением.

Бойфренд мамы, Бобби, орет на нее внутри трейлера, все еще ноя из-за «ебанатской шавки, которой твоя дочурка скармливает нашу жрачку!».
Речь о пачке соленых крекеров, а не стейке. В последний раз, когда я заикнулась об этом, он разбил мне губу. Потом мама приняла еще дурацкого лекарства и вырубилась.
Она думает, я тупая и не догадываюсь о наркотиках, но, если бы я была ей небезразлична, она бы знала, что обо всем этом я уже научилась в школе. И что я самая смышленая в классе.
Но ее не заботит, что очевидно, когда слышу, как она орет в ответ:
— У нее нет корешей, Бобби! Ваще не похоже, что ты хочешь с ней возиться, так что, по крайней мере, эта чертова псина держит ее подальше от нас!

У меня нет друзей, поскольку все дети считают меня задроткой и чудачкой. Хотя, мне фиолетово, ведь однажды я покину это место.
Их голоса становятся громче внутри убогого трейлера, но я не обращаю на них внимания и опускаюсь на колени в грязь и сорняки, где Бобби швырнул тушку Дейзи после того, как затоптал ногами.
Снова и снова.
Тошнота подкатывает к горлу, слезы ручьем катятся по щекам: некоторые капельки стекают по шее, другие же падают в грязь.

— Прости, Дейзи, — тихо плачу я, потому что мне не нужно, чтобы кто-то гнался за мной с ремнем. Когда Бобби ужирается, он любит это делать. — Хотелось бы мне оживить тебя. — Икаю, всхлипывая. — Хоть ненадолго.

Протягиваю руку, чтобы разгладить ее короткую шерстку, а тушка собачки дергается, и я замираю, широко раскрыв глаза. Когда Дейзи поднимает мордочку вверх и смотрит на меня, то слегка лижет мою ладонь, словно говоря мне, что любит меня так же сильно, как и я ее.
Затем ее голова снова опускается, возвращаясь в прежнее положение. Мысли тревожно несутся. Неужели это действительно только что произошло?

— О-хуеть и не встать…

Встаю на ноги, мышцы ощущаются желейными, и поворачиваюсь, видя маму, стоящую в нескольких футах. Ее глаза перебегают с Дейзи на меня.

— Как ты это сделала? — мамин голос заставляет нервничать, и я замираю, желая исчезнуть.
Она щурится, и когда подходит ко мне ближе, складываю руки на груди. Ее голос становится громче.
— Я спросила: как ты это сделала? — понимаю, что, если не отвечу, она примется колотить меня.

— Не знаю! — рыдаю я.
— Клянусь, не знаю. Само по себе получилось!

Ее глаза переходят на тушку Дейзи, прежде чем она оглядывается по сторонам. Указывая на меня пальцем, она говорит:
— Слышь, никуда не уходи.

Киваю. Мое сердце неистово бьется о ребра. Мама исчезает за нашим трейлером, и кажется, что это длится целую вечность. Гадаю, не попробовать ли улизнуть. Тогда меня действительно высекут... но, может быть, она забудет об этом. Тогда я смогу...
Мама возвращается с чем-то в руках, и у меня открывается рот, когда я вижу, что это.
Это большая и тучная кошка старушки Тафферти по кличке Люси. Но вместо того чтобы Люси мяукала как сумасшедшая, как обычно, она выглядит так, будто дремлет. Когда мама останавливается передо мной, кажется, что меня сейчас вырвет: голова Люси вся в крови и неправильной формы.
Мама бросает тушку кошки на землю между нами, и она с неприятным звуком падает на землю. Мамины глаза безумны, и я понимаю, что она снова приняла свое дурацкое «лекарство».

— Проделай это снова. Что бы ты ни проделала, проделай снова. — По маминому голосу я понимаю, что если не сделаю то, что она велит, меня выпорют так сильно, что я еще долго не смогу сесть.
Мои руки трясутся, колени стукаются друг о друга, и я опускаюсь рядом с бедной Люси. Без понятия, что я сделала с Дейзи, но, может быть, я смогу как-то помочь Люси. Может быть, смогу...
— Живо делай! — от громогласного маминого голоса я подпрыгиваю.

Мое сердце разрывается — Люси этого не заслужила. На глаза наворачиваются слезы, и я шепчу:
— Прости меня, Люси.  -
Мама подталкивает меня ногой.

— Давай!

Протягиваю ладонь и держу ее над тушкой кошки. Через несколько секунд Люси вздрагивает и пытается подняться, хотя ее голова теперь перекошена. Она лижет мою руку своим шершавым языком, а затем переворачивается и снова становится совершенно неподвижной.
Поднимаю глаза на маму, но она все еще пялится на Люси. Затем все ее лицо преображается, а губы растягиваются в широчайшей улыбке.
Эта улыбка мне знакома, и она нехорошая. Ни капельки.
Глаза загораются, а улыбка становится еще шире — настолько, что я беспокоюсь, не треснет ли лицо.

— Крошка, ты срубишь нам столько бабла.

После этого мама не спускает с меня глаз. Через три дня мы едем на попутках с кучкой карнавальщиков, в числе которого находился мужик, с которым мама решает крутить шашни.
Мы оставляем наш трейлер и Бобби далеко позади. А мне так и не удается похоронить Дейзи так, как она того заслуживала.​