Глава 39

    ЧОНГУК.
Я почти не сплю, урывая по несколько минут то тут, то там. Отчасти это потому, что я видел ее вялой, гораздо менее яркой, чем она является. И это было не совсем из-за того, что она выпила больше, чем положено. Что-то подкосило ее. Что-то содрало с нее слой дерзости, которую я ожидал от нее.
Сегодня вечером я увидел другую Лису... и, хотя было неприятно слышать, что она звучит так подавленно, эта версия ее поведения пробудила во мне все защитные инстинкты.

Она двигается, придвигаясь ближе ко мне и бормоча во сне. Придвигаю ее, чтобы она положила голову мне на грудь, ее тело все еще завернуто в одеяло. Одну руку женщина перекидывает через меня, прижимаясь поближе.
Мой телефон вибрирует, на экране высвечивается имя Дэниела, и я спешу ответить на звонок, чтобы не разбудить ее.

— Поговорил с владельцами. Они сильно взбешены из-за этого балагана. С момента открытия в заведении не было ни одного инцидента. Мало того, их камеры наблюдения, направленные на вход, и та, что фиксировала движение на улице прямо перед входом, были подпорчены. Один из сотрудников заметил, что они были запотевшими или смазанными чем-то, что исказило изображение. Когда они пошли разбираться, все полетело к чертям.

Поджимаю губы от досады. Кто бы ни стоял за этим, он заплатит. Это я обещаю.

— Почему на этот раз они выбрали резиновые пули? — бормочу тихим голосом. — Что за игру они затеяли?

— Понятия не имею, босс. — Разочарование Дэниела заметно в его голосе. — Но мы выясним.

Когда он замолкает, чувствую его колебания, отчего мышцы напрягаются от беспокойства. Наконец он выдыхает, как будто ему не по себе от того, что он собирается сказать.

— Становится хуже.

Стискиваю зубы.
— Дай угадаю. Уроды оставили записку.

— Да. Прямо в том месте, где она сидела всю ночь. — Он прочищает горло. — Там было написано: «Последнее предупреждение. Скоро ты склеишь ласты».

— Блядь, — цежу я под нос и напрягаюсь, когда Лиса шевелится. Ее рука сгибается, она крепче цепляется в рубашку, но затем вздыхает и расслабляется. К счастью, она продолжает спать.
— Должна быть какая-то связь. Она получила записку после того чертового сэндвича, потом, когда расстреляли ее машину, а теперь еще и стрельба в баре. Мы что-то упускаем. Не может быть, чтобы это было просто чертовым совпадением. Не может быть. Она должна быть целью.  - Но почему?

— Но почему? — Дэниел повторяет мой безмолвный вопрос.

Все сводится к тому, что у меня нет ни малейшего понятия.
Пялюсь на дыру в потолке и крепче прижимаю к себе женщину, свернувшуюся калачиком рядом. Отчаянный страх охватывает при мысли о том, что с ней может что-то случиться, а я ведь даже не отношусь к числу людей, кто поддается страху.
Похоже, рыжая меняет правила моей игры.

— Пусть наши ребята в участке посмотрят записи, особенно эту. Может, они что-нибудь найдут.

— Будет сделано. — Дэниел прочищает горло. — Это еще не все, босс. — Его тон становится строже, и я тотчас понимаю, что финал будет охренеть каким грандиозным. — Ходят слухи о том, что мы заглядываем в конкретный дом. Люди интересуются, что так зацепило, что ты постоянно там ошиваешься.

— Кто это заметил. — Произношу это не столько как вопрос, сколько как требование.

— Последователи.

Выблядки сраные.

— Это был лишь вопрос времени, когда люди обратят на это внимание, босс. — Он поспешно добавляет: — Не говорю, что это круто, но...

Понимаю, что он хочет сказать. Но от этого ситуация не становится менее хреновой.

— Нужно быть осторожным. Они рассмотрят это как слабость.

— Слабость. — Слова звучат с отвращением. Да пошло оно все. Они сильно ошибаются, если считают, что она — моя слабость.
Если они не поймут, если хоть кто-то посмеет обидеть ее, я урою их собственными руками.
Мне не нужно твердить все это Дэниелу. Он и так хорошо меня знает.
— Держи меня в курсе. — На кончике языка вертится приказ о просьбе попросить покопаться в ее прошлом, однако я сдерживаюсь, что совсем на меня не похоже. Я никогда не колеблюсь. Никогда не приветствую неизвестность.

— Непременно. — Завершив разговор, опускаю телефон и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на женщину, свернувшуюся калачиком рядом со мной.

Черт бы побрал мои побуждения за то, что они так извращены. Ведь какая-то часть меня знает, что она невиновна.
Но другая часть меня понимает, что в глубине души она скрывает множество опасных секретов.



ЛИСА.
Медленно просыпаюсь с колотящейся головой и с ощущением сухости во рту. Каким-то образом мне удается разлепить веки.
Одеяло плотно облегает меня, как буррито, а одна рука перекинута через свободный край кровати. В замешательстве хмурюсь, проводя рукой по небольшой вмятине в подушке рядом. Пульсация в бедре не дает покоя... и тут на меня снова обрушиваются подробности событий прошлой ночи.
Огорчение расцветает, а щеки становятся горячими. Боже. Я попросила его остаться. Чонгука. Мужчину, от которого я меньше всего ожидала, что он станет нянчиться с пьяной женщиной — особенно после рвотной тусовки.
Но он остался…

Уловив запах бекона, витающий в воздухе, переворачиваюсь на спину, выпутываясь из-под одеяла. Когда я поднимаюсь и обнаруживаю, что все еще в банном полотенце, то быстро меняю его на спортивный лифчик, футболку и шорты. Даже простое движение от того, что я натягиваю одежду на бедро, заставляет резко вдохнуть от боли.
«Бывало и похуже», — напоминаю я себе. И прошлая ночь вполне могла принять другой оборот.

Почистив зубы и плеснув на лицо воду, нехотя бросаю взгляд на себя в зеркало. Выгляжу потрепанной, под глазами круги, рыжие волосы в беспорядке, и я собираю их, накручиваю и закрепляю заколкой, лежащей на стойке.
Прохожу по коридору, следуя за запахами, от которых урчит в животе, и внезапно останавливаюсь, увидев его на кухне.
С расстегнутой рубашкой и обнаженным мускулистым торсом, он снимает сковороду с плиты и выключает конфорку. Лопаточкой он перекладывает еду на тарелку.

Должно быть, он почувствовал мое присутствие, потому что приветствует меня хриплым голосом, не удостоив взглядом:
— Доброе утро, рыжая. Ты как раз к завтраку. — Он поворачивается с тарелкой в руках и идет ставить ее на стол, где уже лежат салфетка и вилка. — Нет лучшего средства от похмелья, чем плотный завтрак.
Яичница, бекон и ломтики тоста с маслом готовы.

Перевожу взгляд на него.

— Ты умеешь готовить?

Черт. Это прозвучало грубо... и с явным недоверием. Я поспешно добавляю:
— Прости. Я имею в виду... — На этот раз я меняю тон на более непринужденный и гораздо менее резкий. — Ты… умеешь готовить?

Он выглядит оскорбленным, прежде чем пожимает плечами и отворачивается к столешнице.

— В моей семье умение готовить чуть ли необязательное. А теперь иди сюда и ешь.

Опускаюсь на стул, чувствуя себя гораздо более потрясенной, чем хотелось бы. И это вовсе не связано с похмельем, а с мужчиной на моей кухне.

— Спасибо. — Слова получаются неуверенными, однако они искренни; надеюсь, что он почувствует это.

В ответ получаю лишь отрывистый кивок, прежде чем он дважды проверяет, выключены ли конфорки на плите.
Беру вилку, когда он ставит передо мной чашку с кофе. Поднимаю взгляд и вижу, что он застегивает рубашку, успешно лишая прекрасного вида на его грудь.

— Мне нужно уходить. Я должен уладить кое-что.

— Ясно. — Почему я разочарована тем, что он уходит? Наверное, я ожидала, что он останется и будет приставать ко мне, как обычно. По крайней мере, толика надежды теплилась в душе.
Его глаза сужаются так, что кажется, будто он акула, которая только что обнаружила кровь в воде.

— Прозвучало так, словно ты хочешь, чтобы я остался, рыжая. — Низкий, хрипловатый тон доносится до меня, и я едва сдерживаю трепет, который он вызывает.

Отвожу от него взгляд и сосредоточенно запихиваю в рот яичницу. Не успеваю я проглотить, как одна большая рука опускается на стол, рядом с тарелкой. Мужчина наклоняется ко мне сзади и приближает рот к моему уху; его теплое дыхание обдает мою кожу.

— Не строй планы на вечер. После ужина.

Я застываю.
Когда он проводит губами по раковине моего уха, глаза закрываются, а дыхание сбивается.

— Будет сюрприз. — Затем тепло исчезает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он направляется к двери.

Чувствуя себя намного лучше, я выдаю:
— А что, если я не люблю сюрпризы?

Он обувается и открывает дверь, бегло взглянув на меня. Края губ подергиваются.

— Я готов рискнуть.



    ЧОНГУК.
— Клянусь, больше я ничего не знаю!

Хуесос сплевывает кровь на бетон под стулом, к которому он привязан. Его правый глаз уже опух и стал сине-фиолетового цвета, а верхняя и нижняя губы разбиты, оставляя кровавое месиво, стекающее по лицу.

— Мне просто велели занимать ее некоторое время, а потом вывести ее к полуночи.

— Кто велел?

— Не знаю, мужик. — Он срывается, его грудь сотрясется от всхлипов. — Я, блядь, ваще не ебу кто.

— Срань господня. — Бросаю недоверчивый взгляд на Дэниела, который не выглядит ни капли удивленным тем, что этот жопоголовый начал рыдать.

— Что будешь с ним делать? — Дэниел задает нарочито громко, чтобы этот говнюк услышал.

Мой ответ незамедлителен.
— Избавлюсь от него.

— Погодите! — кричит засранец. — Погодите! Я только что кое-что вспомнил.

Мы поворачиваемся к нему лицом и молча ждем, пока он выложит всю имеющуюся у него информацию.

— Номер, по которому мне звонили, отличался от остальных. Остальные звонки были с неизвестного номера, но, видимо, в последний раз они напрочь забыли, и это показалось мне странным.

Мы с Дэниелом обмениваемся скучающими взглядами. Он смотрит на это говно с большим терпением, чем я когда-либо мог набраться.

— Ближе к делу. Живо.

— Помню, мне стало любопытно, и я решил поискать в интернете обратный номер. — В его глазах светится надежда. — Он поступил из участка в центре города.

Клянусь, каждая капля моей крови перестает струиться по венам.

— Где телефон?

— Избавился от него той ночью. Разбил его и выбросил в мусорный бак.

— Значит, нет возможности проверить, правдива ли твоя история.

Пульс на его горле бешено бьется, и он судорожно сглатывает.

— Клянусь, я не вру вам!

— Думаешь? — вскидываю бровь. — Может, расскажешь, как ты не врал в те разы, когда тебя ловили на том, что ты путался с бойскаутами, за которых отвечал? — он бледнеет под своей загорелой кожей.
— Может, расскажешь мне, как ты не врал и не платил людям, чтобы получить социальное обеспечение, в то время как двое из детей покончили с собой из-за этого?

Он молчит.

— Теперь тебе нечего сказать, да?

Когда я снимаю пистолет с предохранителя и поднимаю его, целясь ему в лоб, то не чувствую ни угрызений совести. Не тогда, когда он кричит, моля о пощаде.
Не тогда, когда его мозги разлетаются по бетону. И не тогда, когда его тело обмякает на стуле.
Он — ёбанная мразота, и он не только разрушил жизни невинных детей, но и пытался причинить вред рыжей.
Я готов обрушить ад на любого, кто попытается причинить ей вред.​