Глава 26

    ЛИСА.
К черту Чонгука. Из-за него нервные окончания в моем теле находятся настороже. Я в курсе, что он дразнится и что мне следует просто махнуть на все рукой. И это будет разумно.
К несчастью, одно его присутствие подрывает меня и мое чувство самосохранения. Та вздорная часть меня вырывается наружу, побуждая действовать. Я прижимаюсь к его рту в упоительном поцелуе, наполненном в основном гневом, но и вожделением, которое не хочется признавать.
Сжимаю в руках его рубашку, чтобы удержать на месте, и на обуревающее эмоциями мгновение, потрясение заставляет его замереть. Но лишь на долю секунды.
Он не уступает мне в ярости: его губы разжигают во мне жажду удовлетворения. Мой язык переплетается с его языком, и между нашими телами раздается гулкое рычание, поднимающееся откуда-то из глубин его груди.
На этот раз все иначе. На этот раз поцелуй походит на состязание в упрямстве, под которым таится желание, которое ни одна из сторон не хочет признавать. Мы не желаем признавать притяжение, что, кажется, все крепчает и крепчает все те разы, когда мы вместе.
Пальцы Чонгука погружаются в мои влажные волосы, крепко сжимая пряди, словно желая заявить о своих правах. Он использует их, чтобы изменить угол наклона и углубить поцелуй.
Мои соски твердеют под маечкой. Когда мои руки, сжатые в кулаки, натягивают его рубашку, чтобы притянуть ближе, он предоставляет мне то, чего я безмолвно требую. Прижавшись грудью к твердой, неумолимой поверхности его груди, я сжимаю его бицепсы с отчаянием, которого прежде не испытывала. Выгибаясь и извиваясь, я жажду быть еще ближе без всяких барьеров в виде одежды между нашей плотью.
Он опускает одну руку на мою талию, его мозолистые пальцы пробираются под подол майки, чтобы провести по коже чуть выше шортиков. Я ахаю, и он отпускает мой рот только для того, чтобы захватить мою нижнюю губу между зубами. Он слегка прикусывает ее, и, клянусь, я чувствую, как между бедер начинает тянуть от желания, а я еще больше намокаю.
Когда он освобождает немного пространства между нашими телами, отрывая свой рот от моего, я мгновенно огорчаюсь от потери. Прежде чем я успеваю податься к нему и вновь зацеловать его, он натягивает ткань маечки на моей груди. Соски упираются в хлопок, и он проводит большим пальцем по одной тугой вершине.
Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчего он издает низкий гортанный звук, прежде чем его вторая рука погружается внутрь свободных спальных шорт. Чонгук пальцами проводит по моему входу и стонет.

Его рот нависает над моим, и он хрипло выдыхает:
— Охренеть. Ты такая мокрая. — Он вводит в меня два пальца, и мой рот приоткрывается в беззвучном вздохе. — Эта сладкая киска молит о большем, чем просто пальцы и рот, не так ли?

Он захватывает зубами мою нижнюю губу, легонько оттягивая ее.

— Вперед же, рыжая. Прикоснись ко мне и выясни, что же ты со мной творишь.

Чонгук с отяжелевшими веками, на которого попадает лунный свет, проникающий на кухню, — это совсем другой мужчина, чем тот, которого я привыкла видеть. Даже по сравнению с тем днем на рынке.
Кожа на его лице напряжена, черты кажутся более резкими от возбуждения. Он вновь увлек меня, явив мне еще одну захватывающую грань его личности.
Моя рука движется прежде, чем я осознаю это, а его стон возвещает об этом действе.
Жесткость его члена, обтянутого брюками, вызывает во мне новый прилив возбуждения.

— Черт подери, рыжая. Если от одного лишь прикосновения ко мне ты потекла на мои пальцы, то мне необходимо выяснить, какой мокрой ты станешь, когда мой член окажется внутри тебя. — Каждое произнесенное слово звучит так, будто дерет его горло — грубо и первобытно.
Он опускает голову, чтобы прикусить кожу на моей шее.
— Как считаешь? Могу ли я выяснить?

Не знаю точно, слова ли его неприличные или то, что он просит моего разрешения, распаляют до высот мое желание. Каким-то образом я осознаю, что этот мужчина — убийца, спец в запугивании, преступник — не заставит меня зайти дальше, чем мне удобно.
От этого знания мои руки отчаянно тянутся к его брюкам, пытаясь расстегнуть молнию. Он издает грубый звук, а затем быстро стягивает с меня шорты, стаскивает их с ног и отбрасывает в сторону.
Затем, словно я легковесна, он поднимает меня и сажает на кухонный стол.
Стоя между моими бедрами, он отстегивает что-то у основания позвоночника и кладет это на соседний стул. Оружие в кобуре.
Прежде чем я успеваю осознать, что нахожусь полуголой на кухонном столе с главарем банды, он расстегивают молнию на своих брюках. У меня пересыхает во рту, а все логическое мышление и сомнения развеиваются, когда он одним быстрым движением спускает брюки и трусы-боксеры.
Срань господня. Я особо-то и не питала трепетного благоговения к мужским придаткам, но этот впечатляет: длинный и толстый в обхвате; член выпирает, практически умоляя меня о прикосновении. Но Чонгук снова удивляет меня.
Он не набрасывается на меня подобно тарану, запихивая в меня свой член. Вместо этого он протягивает руку и обхватывает мой затылок, снова сводя наши рты вместе, словно он так же, как и я, пристрастился к нашим поцелуям.
Хотя наши поцелуи претерпели изменения. Остатки гнева распались на частички, уступив место чему-то неизведанному. Иногда его губы крепко прижимаются к моим, его язык настойчив, но затем уста становятся нежными и скользят по моему рту в нежных ласках.
Но сейчас его поцелуй требователен, влажен и так горяч, что я не могу удержаться и не обхватить рукой его твердый член. Я наслаждаюсь его стоном, который вырывается наружу, лишь слегка приглушенный нашими сплетенными губами.
Я разглаживаю предэякулят, собиравшийся на его кончике, и рука, сжимающая мой затылок, напрягается, прежде чем он отрывает свой рот от моего. Наши резкие вдохи раздаются в тишине; его глаза кажутся дикими от отчаяния.

— Введешь меня в себя? — Боже, его голос переполнен возбуждением и острой потребностью.

— А ты хочешь этого? — спрашиваю я сдавленным шепотом.
Его челюсть напрягается, и слова вырываются сквозь стиснутые зубы, словно он отчаянно пытается не потерять самообладание.

— Блядь, очень хочу. — Его ноздри раздуваются, а глаза вспыхивают, когда он опускает взгляд между моих бедер.
— Хочу посмотреть, как твоя киска впускает меня внутрь, пока ты вставляешь мой член.

Я изумленно сглатываю. Похотливые слова Чонгука распаляют во мне возбуждение. Я выгибаю бедра, моя рука все еще сжимает его твердую длину. Его взгляд мечется между моим лицом и киской, где я провожу раскрасневшейся головкой его члена по своим складочкам.
Глаза мужчина закрываются, когда я в четвертый раз смачиваю его своим возбуждением. Его шея напрягается, а ноздри раздуваются, прежде чем его взгляд снова встречается с моим.

— Нравится дразнить меня?

— Возможно. — Я слегка выгибаю бедра, позволяя широкой головке его члена погрузиться внутрь. — Боже мой. — Мое дыхание вырывается хриплыми вздохами. Он уже растягивает меня, самым сладострастным образом, отчего мне требуется большего.
Сию же минуту.

Я сжимаю в ладонях его стройную, мускулистую задницу и тяну его вперед, отчаянно заставляя его погрузить в меня всю свою толстую длину. Хныканье поднимается по задней стенке моего горла, пока мое тело пытается приспособиться к нему.
Он кладет руку на стол, а затем подтягивает одну из моих ног вверх, чтобы обвить ее вокруг своего бедра. От этого движения он скользит еще глубже, и я цепляюсь за него; мои пальцы обвиваются вокруг его бицепсов.

Его горячее дыхание обдает мои губы, а голос едва слышен:
— Ты в порядке?

Знакомая искорка неповиновения вновь разжигается во мне.

— Мм, — лепечу я, желая, чтобы мой тон был более бесстрастным, а голос не таким хриплым от желания. — Думаю, сойдет.

Проходит секунда, а он не двигается. Он вскидывает бровь, и в его голосе слышится мрачный, раздраженный рокот.
— Сойдет значит?

Вот же блин. От вызова, заложенного в этих двух простых словах, я готовлюсь к тому, что мое тело испытает наказание.

— Пиздец как жаль это слышать. Тогда, скорее всего, мне не стоит этого делать.

Он делает мощный толчок бедрами, входя так глубоко, что у меня перехватывает дыхание. Воспользовавшись этим, он запускает одну руку в мои волосы и прижимает мой рот к своему в глубоком, страстном поцелуе.
Его бедра неистово двигаются, когда он входит и выходит из меня в эротичном такте, подводящим меня все ближе и ближе к краю. Я стараюсь встретить каждый его жесткий толчок, низкий и жадный стон вырывается из меня.
Удовольствие проносится по мне подобно ударной волне и мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Я отрываюсь от его рта, чтобы глотнуть воздуха, и мой выдох замирает в легких при виде выражения его лица.
В его чертах прослеживается чувственность, граничащая с жестокостью и беспощадностью. Он проводит языком по нижней губе, словно смакуя вкус нашего поцелуя, а его глаза пылают пылким голодом.

— Все еще «сойдет»?

Моргаю, все еще находясь в тумане страсти и сильном увлечении его членом. Не то чтобы я когда-нибудь призналась в этом.

— Чего?

В глазах Чонгука загорается решительный блеск, и он подцепляет ногой ножку другого стула, отодвигая его. Обхватив меня рукой, чтобы прижать к себе, он опускается на стул. Его член погружается невероятно глубоко, и я хватаюсь за его плечи, чтобы удержаться.
Его пальцы прижимаются к моей попке, побуждая меня оседлать его. Когда моя киска растягивается еще больше, легкое жжение отнюдь не отвлекает от жара и томления, пронизывающих меня. Моя киска сжимается, словно кричит, чтобы я поторапливалась и завладела им — завладела его членом.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, рыжая. — Его губы сжимаются в тонкую линию, как будто он изо всех сил пытается не утерять самообладание. — Все еще «сойдет»?

Чтобы акцентировать внимание на своем вопросе, он хватает меня за бедра и направляет вверх и вниз, насаживая на свою твердую длину.

— Взгляни на эту киску… так глубоко меня вбирает.

Хриплость его голоса запутывает меня, словно ленточка возбуждения, впоследствии затягивающаяся в тугой узел. Он раздвигает бедра подо мной, и мое тело натягивается, как тетива, в ожидании его следующего порочного движения. Крепко держа меня за бедра, он делает сильный толчок вверх, заставляя меня взмыть выше.

— Ты покроешь мой член своими соками, когда кончишь? — он тянется рукой между нашими телами, чтобы поласкать мой клитор. Когда, в ответ на его прикосновение, я выгибаюсь, он стискивает зубы, прежде чем сделать еще один глубокий толчок. — Лучше бы так оно и было.

Не знаю, что в нем такого, но он придает мне сил, как никто другой. Я покусываю его нижнюю губу, прежде чем подразнить его.

— Ты что, давишь на меня?

Его член утолщается во мне, а глаза прищуриваются.

— Ты и этот твой ротик. — Его тон не соответствует его словам, потому что в нем собственничество переплетается со жгучим одобрением.

Он вызывает во мне бурю эмоций, одновременно пугающих и эйфорических.
Прежде чем я успеваю предаться размышлениям, он зажимает мою чувствительную плоть между большим и указательным пальцами. Легонько надавив на клитор, он посылает поток ощущений, прокатившихся через меня.
Его мгновенная реакция говорит о том, что он почувствовал, как мои внутренние мышцы сокращаются и покрывают его еще большим количеством возбуждения. Его глаза на мгновение прикрываются, а затем резко распахиваются, когда я покачиваю бедрами, и ощущение его горячей, твердой длины, растягивающей мою киску, вырывает стон из моего горла.

— Лучше бы тебе смочить мой член своим желанием. Поняла меня, рыжая? — его толчки становятся все более дикими и необузданными, он все быстрее и быстрее проводит пальцами по клитору, подгоняя меня к пропасти. Словно догадываясь о том, что я испытываю потребность, что терзает изнутри, его голос становится все более хриплым от вожделения: — Я догадывался, что эта киска погубит меня. 

Мое хныканье и его резкие вздохи рассекают воздух, а его искусное прикосновение отправляет меня вихрями за край.

— Вот так вот. -
Его слова вырываются сквозь стиснутые зубы, мышцы напрягаются под моей хваткой на его плечах.
— Отдайся мне. Как следует попрыгай на моем члене. — Напрягаюсь, беззвучный крик застреваетв моем горле, когда мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пока я объезжаю его член, мчась за своим освобождением.

Он издает гортанное: «Сука, сука, сука», быстро и дико двигая бедрами, а затем с мычаньем зарывается лицом в мою шею.
Наше совместное затрудненное дыхание — единственный звук, который задерживается между нами на долгий миг, прежде чем включается кондиционер. Его неровное дыхание скользит по моей плоти.
Кажется, ему стоит больших усилий поднять голову и взглянуть на меня. В ту секунду, когда наши глаза встречаются, дыханье перехватывает в груди, потому что передо мной предстает еще одна версия Чонгука.
Эта версия гораздо более пагубна, чем остальные: он выглядит почти мальчишкой, выражение его лица граничит с ошеломлением, но все еще затуманено остатками желания. Затем его взгляд опускается на мою грудь, которая все еще прикрыта маечкой, и в его чертах появляется чувство вины, смешанное с сожалением.

— Я даже не удосужился полюбоваться тобой. — На его лице появляется глубокая хмурость, а брови сведены.
Следующие слова проговариваются резким, отрывистым голосом, сгущенным самобичеванием.
— Набросился на тебя без малейшей доли изящества.

Замечание Чонгука служит как отрезвляющая пощечина, ведь я рада, что он не предпринимал попыток задрать мою маечку. То, что я забыла о том, что находится под ней, свидетельствует о власти этого мужчины надо мной.
Из меня вытекает влага, и дыхание сбивается, когда приходит осознание. Мои глаза округляются.

— Мы не использовали презерватив.

Чонгук морщится.
— Блядь, извини меня, рыжая. — Раскаяние освещает его лицо.
— Ты…

Я выдыхаю.
— Я делала контрацептивный укол, и я чиста.

Это первый раз за многие годы, когда я была с кем-то, и я, очевидно, потеряла всякий здравый смысл. И еще, Господи, я уже чувствую последствия отсутствия регулярного секса. Мои мышцы вопят от боли.

— Я чист. — Его взгляд мрачен и в то же время вызывающ. — Я бы никогда не стал так рисковать.  -
Быстро киваю, так как волнение овладевает мной.

— Я ценю это. -
Край его рта слегка подрагивает, а затем он наклоняется ближе и касается своими губами мои.

— Клянусь богом, ты заворожила меня. — Он бормочет это так тихо, что его слова не успевают полностью осмысляться, как его рот снова захватывает мой. На этот раз поцелуй получается таким нежным, что я жажду большего, и я теряюсь в том, как его рот нежно приникает к моему.
Просунув руку под маечку, он помещает ладонь на мою грудину. Он ласково говорит мне в губы:
— Твое сердце бьется так же дико, как и мое.

Его ладонь касается кожи, нервные окончания которой онемели, все еще поврежденные после стольких лет. И все же я реагирую на миг его прикосновения к этой области.
От меня не ускользает, что я впервые отдалась моменту и позволила мужчине прикоснуться к той части меня, которая служит отчетливым напоминанием о том разе, когда я в последний раз ослабила бдительность с другим человеком. Это напоминает мне о том, кто я есть.
Чудила.
Демоница.
Ведьма.
Чудовище.
Перспектива того, что Чонгук увидит остатки моего уродливого прошлого, заставляет чувствовать себя так, словно кто-то вскрывает мои внутренности. Я не смогу вынести ужаса и отвращения в его глазах.
В тот миг, когда он замечает не только разницу в текстуре кожи, но и то, что я напряглась, каждое мое нервное волокно застывает в тревоге.
Осознание просачивается в него, разрывая пелену возбуждения, наброшенную на нас. И вместе с ним в голове проигрываются слова, которые он произнес ранее.
«Клянусь богом, ты заворожила меня».
Сколько времени пройдет, прежде чем он начнет верить в сказанное? Верить в то, что я ведьма, наложившая на него заклятие?
Этот срок наступит гораздо раньше, если я позволю ему увидеть меня всю. Узнать меня всю.
Я не сумею выдержать этого.
Задерживаю и сохраняю полную неподвижность, когда кончики пальцев касаются моей кожи. Интуиция кричит мне, чтобы я отстранилась, свернулась калачиком и утаилась. Но от взора этого мужчины ничего не ускользает, и если я так поступлю, то только привлеку к себе еще больше внимания.
Чонгук поднимает голову, окидывая меня испытующим взглядом, и я понимаю, что должна заговорить раньше, чем он это сделает.

Мне требуются огромные усилия, чтобы вымолвить слова, но я как-то справляюсь:
— Ночка, эм, тяжелой выдалась. Мне правда нужно поспать.

Вопросы, смешавшиеся с любопытством, мелькают в его глазах, но он не возражает против моего очевидного отрешения. Он медленно отстраняется, поднимая меня на ноги. Я сдерживаю шипение от потери, которая мгновенно охватывает тело. На нетвердых ногах я пытаюсь натянуть шорты. Чонгук молчит, но выражение его лица говорит за него.
И, Господи, как же громко оно говорит. Темные брови сходятся, в глазах исчезает дымка похоти, а взгляд становится внимательным. Его глаза пронзают меня, словно он хочет пробиться сквозь мою внешнюю защиту и узнать, что же меня терзает.
Он выпрямляется и натягивает боксеры и брюки, не давая мне передохнуть от своего пронзительного взгляда.
Я стараюсь говорить непринужденным, хотя и сдержанным тоном: «Спокойной ночи, Чонгук», не в силах подавить дрожь в голосе.
Я крепко сжимаю пальцы, проскальзывая мимо него. Только так я могу противостоять странному импульсу, который так и рвется наружу, чтобы притянуть его к себе.
Сожаление раскаляет вены, когда я спешу в безопасное пространство своей спальни. Я ложусь в постель, безвольно уставившись в потолок, а по лицу текут непокорные слезы. Я сжимаю губы, чтобы подавить желание зарыдать, лишь позволяя беззвучным слезам пролиться и впитаться в мою шевелюру.
Когда усталость наконец одолевает меня, мои сны не становятся сладкими.
Вместо этого они заставляют меня заново переживать ужасы прошлого.​