Глава 25

    ЧОНГУК.
«ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ИЛИ СДОХНЕШЬ».

Руки Лисы так сильно дрожат, отчего лоскут трясется в ее руке. Она изучает записку, между ее бровей залегает глубокая складка.
Она говорит тихо, и складывается мнение, что она размышляет вслух.

— Она отличается от другой записки. Та, что была на салфетке, была... — Она осекается и поджимает губы, прежде чем продолжить: — Та выглядела, словно была поспешно написана.

Когда она поднимает глаза на меня, на ее лице появляется решимость.
— Нужно отдать это на экспертизу.

— Я разберусь с этим. У нас есть связи в участке, которые мы можем использовать. — Мой тон холодный. — Я не намерен посвящать в это дело кого-то, кому не доверяю. 

Когда я сужаю глаза, глядя на Лису, она даже не вздрагивает, и какой-то части меня это нравится.
Слишком сильно.

— То, что ты работаешь в участке, не означает, что ты можешь доверять всем, кто там находится.  -
Она выдерживает мой взгляд, ее подбородок выпячивается.

— У меня есть друг, и он может…

— Коп, что ли? — усмехаюсь я. — Он не относится к тем, за кого можно поручиться.

Зеленые глаза вспыхивают раздражением.
— А ты-то откуда об этом знаешь?

— Потому что я плачу половине этих копов. Но другая половина не под моим долбанным контролем, а значит, они представляют риск.

Глубоко вздохнув, словно борясь за терпение, она возвращает свое внимание к записке. Складка между ее бровей становится еще глубже.

— От кого держаться подальше? Они подразумевают Скорпионов? Мертвецов?

В ее голосе сквозит огорчение, и кажется, что она больше размышляет вслух, чем спрашивает меня.

— Держаться подальше от бандюгана? Хотелось бы, чтобы мой потенциальный убийца был менее загадочным. Неужели они сдохли бы, если бы добавили пару лишних слов?

Она переводит взгляд на меня, глаза сужаются, когда она высоко поднимает записку.

— Это из-за тебя? — требует она. — Неужели кто-то каким-то образом связал меня с тобой?

Я смотрю на Дэниела, и он слегка приподнимает брови, как бы молча говоря: «Вполне возможно».
Но кто?
Что-то тут неладное. Такое ощущение, словно кто-то играет в игру, не посвятив меня в правила.
К тому же я не так давно покинул место, где тусуется Ти-Мани, с заверениями, что за всеми этими смертями стоят не его люди.
Если это не Последователи, то кто стоит за всем этим? Кто, сука, настолько нагл, чтобы попытаться подставить нас и заставить думать, что мы находимся на пороге войны между бандами?
В ее зеленых глазах читается требование, и я провожу рукой по волосам, когда разочарование овладевает мной.

— Хотел бы я знать.

— А кто, по-твоему, знает? — ее дерзость возвращается, и, хотя оно сливается с паникой, делая ее голос более высоким, я испытываю облегчение.

Не то чтобы я когда-нибудь в этом признаюсь, но, когда Дэниел передал ей телефон, а ее голос прозвучал так тихо и уязвимо, это меня покоробило. Словно две невидимые руки проникли внутрь меня, чтобы смять мои легкие в кулак.
Я стискиваю зубы, прежде чем ответить:
— Не знаю, но скоро выясню.

Она выдыхает, и от этого движения ее грудь вздымается, а платье слегка сдвигается. Груди она не выставляет напоказ, что, как ни странно, радует меня, но я замечаю на грудине намек на чернила. Так, так, так... Оказывается, рыжей не чужда игла для татуировок.
Я присматриваюсь, гадая, что же она набила на груди. Странное выбор места татуировки для женщины, что еще больше разжигает мое любопытство.
Лиса замечает, куда перекочевало мое внимание, и прикрывает рукой это место, испепеляя меня взглядом.

— Издеваешься? — в ее голосе слышен сарказм. — Тебя что, воспитывали волки и не учили быть джентльменом? Ты разве не знаешь, что неприлично пялиться на женскую грудь? Особенно в такой ситуации?

Я ухмыляюсь, зная, что это не только разозлит ее еще больше, но и отвлечет от страха и потрясения. И это срабатывает: ее щеки вспыхивают, а в глазах бушует гнев. Я опускаю голову, приближая свое лицо к ее.

— Да я и не заявлял, что являюсь джентльменом, рыжая.

Румянец покрывает ее обнаженную кожу между ключицами, и я не могу не подлить масла в огонь.

— И я никогда не упущу возможности поглазеть на них. — Я опускаю взгляд вниз, где ее рука все еще прикрывает центр груди, и принимаю скучающее выражение лица. — Независимо от их добротности.

— Ах, ты зас…

— Так, все, — вклинивается Дэниел. — Слушайте, ночка была бурной, так что перенесем этот разговор до завтра.

Лиса отходит от меня и смотрит на Дэниела, прежде чем выпустить усталый вздох.

— Как думаешь, здесь будет безопасно?

Меня не должно бесить, что она спрашивает его, а не меня. Не должно. Но бесит.
Это действует мне на нервы.
Дэниел смотрит в мою сторону, прежде чем осторожно ответить ей:
— Ты будешь в безопасности. Мы позаботимся об этом.

Она кивает, и я вижу, как она медленно расслабляется. Ее плечи опускаются, а крошечные морщинки, обрамляющие рот, становятся менее заметными.
Все потому, что он сказал ей, что она будет в безопасности.
Не было и дня, когда я завидовал Дэниелу. Ни одного. До этой минуты. И, черт возьми, я не знаю, что с этим делать.
«Ничего не делать, тупоголовый. Она какая-то психованная ясновидящая, которая, похоже, способствует тому, чтобы всякое уебанство становилось еще хуже».

Лиса испускает долгий вздох и бросает матерчатое послание на кухонный стол. Бросив на меня едва заметный взгляд, она расправляет плечи и направляется к Дэниелу.
С каждым шагом ее спина выпрямляется, а подбородок вздергивается все выше. Я словно наблюдаю за тем, как ее невидимая броня становится на место.
Когда она останавливается перед ним, голос женщины звучит мягче и намного приветливее, чем когда-либо было со мной.

— Спасибо тебе, Дэниел.

Может, он смотрит на нее с невозмутимым выражением лица, но глаза выдают его. Я улавливаю это только потому, что хорошо знаю этого человека.
Она ему нравится. Более того, она завоевала его уважение тем, как вела себя сегодня.
Когда она кладет руку на его предплечье, он замирает, и я бы соврал сквозь зубы, если бы сказал, что каждая мышца в моем теле не напрягается в ответ. Я борюсь с желанием вырвать у нее его руку.

— Я ценю твою помощь, которую ты оказал мне этой ночью, — продолжает Лиса. — Если вы оба сможете сами найти выход и запереть дверь, когда уйдете, то я была бы признательна. — Она опускает руку и шумно выдыхает. — Я хочу принять душ и немного поспать.

Я провожаю ее взглядом, когда она исчезает через дверной проем и пропадает из виду. Когда я оборачиваюсь к Дэниелу, наши взгляды встречаются, и его рот кривится в слабой ухмылке.
Как только звук закрывающейся двери спальни Лисы разносится по тихому дому, он идет вперед, останавливаясь передо мной.

— Ты по уши запал на нее, босс, — бормочет он.

Я хмуро смотрю на него.
— Нихуя подобного.

Его рот растягивается в широкую ухмылку.
— Я ухожу. — Его выражение лица быстро становится серьезным, и он бросает взгляд на дверной проем, через который Лиса исчезла мгновение назад. Переключив внимание на меня, он предлагает: — Хочешь, я буду первым дежурить? Или кто-то другой?

— Ты будешь первым. — Я бросаю взгляд на кухонный стол, где лежит это чертово послание на ошметке. — Я должен кое-что прояснить, прежде чем уйти.  -
Его рот дрожит, но он сохраняет невозмутимое выражение лица. С трудом.

— Понял.

— Уебывай отсюда, — со вздохом бурчу я.

Он тихонько насвистывает, направляясь к двери, затем натягивает ботинки и тихо выходит из дома.
Я не собираюсь обижать рыжую... нам просто нужно поговорить. Вот и все. Больше ничего.
«Трепло».
Я решаю не обращать внимания на этот надоедливый голос в моей голове, который смеет насмехаться надо мной.
​   

    ЛИСА.
Во время принятия душа, оцепенение затягивается, насыщая меня, и берет верх над остатками ужаса.
После мытья мои пальцы тянутся к грудине, пробегая по набитому рисунку, словно напоминая, что с наличием в жизни — хаоса, зла и тьмы — я смирилась, и они всегда останутся постоянными переменными.
Не любовь.
Не дружба.
Не семья.
Лишь хаос, зло и тьма.
Все это время я осознавала это. Так отчего же сейчас это терзает, вызывая тоску до глубины души от подобной перспективы? От перспективы продолжать жить в одиночестве еще несколько десятилетий?
Ответов нет, пока я вытираюсь насухо и натягиваю хлопковую майку и шорты, чтобы поспать. Их все еще нет, когда я расчесываю волосы.
Смотрю на свое отражение в зеркале и мой взгляд переходит с лица на кожу, покрытую чернилами, которая выглядывает из-под майки.
Я отстраненно наблюдаю, как мои пальцы снова проходятся по этой области, но на этот раз я оттягиваю хлопковую ткань ниже, чтобы обнажить больше.
На грудине, начинаясь между грудями и опускаясь ниже, красуется цветок лотоса. Если бы я не знала, что скрывают чернила, я бы и не сумела их разглядеть.
Но как ни крути, шрамы имеются. Даже если бы каждый сантиметр был удален лазером, чтобы кожа снова стала гладкой, память о них сохранилась бы. Эти ужасающие воспоминания будут храниться в глубинах моего сознания, ведь они въелись в каждую клеточку организма, вечно преследуя меня.
Подобные травмы имеют свойство глубоко вонзать свои острые когти и никогда не выпускать из сильной хватки.
Я заставляю себя сконцентрироваться не на том, что скрывается под чернилами, а на рисунке, который я выбрала. Цветок лотоса символизирует силу и преодоление препятствий в жизни. Мне показалось уместным изобразить его на чем-то столь болезненном и страшном, что мне удалось превозмочь.
Опустив руки, глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Если бы только я могла также легко выдохнуть все свои переживания и напряжение.

Я разворачиваюсь и отправляюсь на кухню за стаканом воды. Как только мои босые ноги достигают проема, я замираю, почувствовав чье-то присутствие.
Спина напрягается, но я продолжаю идти на кухню. Свет над раковиной отбрасывает тени на черты лица Чонгука, отчего он кажется еще более зловещим.
Я выравниваю дыхание и стараюсь не обращать внимания на его внушительную фигуру, прислонившуюся к столешнице со скрещенными на груди руках. Его взгляд тяготит меня, следя за движениями, пока я наполняю стакан водой. Жидкость практически не помогает успокоить горло, пересохшее от жажды и беспокойства из-за того, что он остался в моем доме.
Я ставлю стакан рядом с раковиной и медленно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Почему ты все еще здесь?

Чонгук пялится на кухонный стол, где все еще лежит послание на лоскуте. Он молчит долго — так долго, — что я вздрагиваю, когда он наконец заговаривает.
Его голос хриплый и приглушенный, как будто он так же устал и измучен, как и я.

— Я все еще не разобрался в тебе, рыжая.

— Нечего разбирать.  -
Его глаза находят мои, и какая-то частичка меня разочаровывается тем, что полумрак мешает увидеть красоту его неповторимых глаз.

— Что для тебя главное в этой жизни?

Я пристально смотрю на него, затрудняясь ответить. Это что, вопрос с подвохом? Мои слова звучат медленно и неуверенно.

— Не совсем понимаю твоего вопроса.

Он опускает руки и выпрямляется, сокращая расстояние между нами, пока моя спина не упирается в дверь кладовой. Он нависает надо мной, ограничивая движения.

— Что для тебя главное? Деньги? — его голос понижается. — Мужик, который согреет твою постельку?

Ответ срывается с моих губ без раздумья.
— Независимость.

Чонгук замирает, и складывается мнение, что я застала его врасплох. Хотя я знаю, что не стоит давать этому мужчине больше информации, которую он мог бы использовать против, я выпаливаю:
— Я ни за какие коврижки не хочу, чтобы мною помыкали, либо зависеть от кого-то. Хочу полагаться лишь на себя.

Мои следующие слова становятся тише, но от этого не менее правдивыми.
— Потому что только себе я могу безоговорочно доверять.

Между нами повисает молчание, а наши глаза все еще прикованы друг к другу. Когда он задает следующий вопрос, чувствую, что он не упрямится, как обычно, а действительно хочет знать.
Хотя его голос и приглушен, в нем чувствуется непреклонность.

— Это ты пытаешься взбаламутить дела в моей банде? Ты стоишь за этими убийствами?

— Нет. — Стремительно отвечаю, без колебаний. Но от его намеков во мне закипает гнев, и мой тон становится донельзя язвительным. — Из нас двоих ты бандит, забыл?

— Я думал, ты выше использования омерзительных, унизительных слов.

Я глазею на него.
— Кто ты такой? — бормочу я себе под нос, и это обращено не столько к нему, сколько ко мне.

Его речь, обычно наполненная матом-перематом, резко выделяется на фоне выбранных им слов. А я-то думала, что раскусила его… этот мужчина оказывается гораздо умнее, чем можно было бы ожидать под этой грубой наружностью.
Он оставляет без внимания мой ответ, вместо этого наседая на меня. Нечто темное и грозное проступает на  чертах лица.

— Ты целовалась с ним?

Подсознательно отмечаю, что мой ответ не обрадует мужчину, но не понимаю, почему это вообще имеет значение. Я и не допускала мыслей о том, что Чонгук видит во мне  нечто большее, чем просто задницу — левую женщину, с которой он однажды пошалил.
Из-за моей заминки мышцы на его лице напрягаются, а брови опускаются.

— Так значит ты позволила ему себя поцеловать? — хриплым голосом бормочет он, и я настораживаюсь от игривой дразнящей нотки в нем, потому что под ним таится опасный леденящий холод. — А ты позволила ему впиться губами в другие части тела?

Толкаю его в грудь, но он не шевелится. Этот мужчина так чертовски раздражает!

— Да что ты докопался до меня? Это вообще не твое собачье дело!

— Ясно. Значит не позволила. — Ухмылка играет на его губах. — Вынудила офицеришка Хендерсона вернуться домой и подрочить.

Я смеряю мужчину холодным взглядом.
— Ты отвратителен. — Даже когда я утверждаю это с яростью, струящейся по венам, между моих ног намокает, ведь представляю я вовсе не ласкающего себя офицера Хендерсона.
А Чонгука.

— Вынужден не согласиться. — Он приближает свое лицо к моему, его глаза обжигают меня жаром. — Просто называю вещи своими именами.

Его черты лица немного омрачаются, словно он зримо борется с чем-то, о чем я не осведомлена.

— Ведь о мужчине, губы которого касались частей твоего тела, не скоро забудешь. — Его горячее дыхание обдает мои губы. — И, рыжая?

Я не решаюсь ответить, пока его губы находятся на расстоянии одного выдоха.

— Если я буду тем мужчиной, который вернется домой, чтобы еще раз подрочить после вкушения тебя, то будь уверена: ради этого стоило похлопотать.

Приоткрываю губы, чтобы отругать его за грубость, и тут он отрезает:
— Будешь притворяться, что не завелась от моих слов? — при каждом произнесенном слоге его губы слегка касаются моих. — Может, ты и считаешь меня невежественным, но я тебя все равно привлекаю, рыжая, о чем тебе известно.​