Белая полоса
Утро в Глейде было уже светлым, но ещё слишком ранним, чтобы кто-то по-настоящему проснулся. Воздух стоял прохладный и чистый, такой, каким он бывает лишь в короткий промежуток между ночью и началом суеты. В это время мысли звучат громче шагов.
Алби шёл к кутузке не спеша. Он не считал шаги, но каждый из них отдавался тяжестью где-то под рёбрами. Ему казалось, что именно сейчас, в этой тишине, он слышит всё слишком ясно, и свои сомнения, и то, что давно пытался заглушить.
Он видел Джессику в Глейде каждый день. Видел, как она смотрит на стены, как двигается, как неосознанно ищет глазами выходы и пути. Видел то, что невозможно было не заметить, если смотреть внимательно. И именно это не давало ему покоя.
Алби привык доверять фактам, поступкам, правилам. Но люди не правила. С людьми всегда сложнее. Они ломаются не по инструкции, а по-своему. И иногда, чтобы защитить их, нужно сделать вид, что ты безразличен.
Он уже ловил себя на том, что сомневается слишком часто. Сомнение было опасной роскошью для того, кто отвечает за всех. Но в этот раз оно не уходило, не растворялось, не уступало место привычной уверенности. Оно сидело внутри, тихое и упрямое.
Алби остановился у кутузки. Несколько секунд просто смотрел на неё, словно надеялся, что ответ появится сам, без его участия. Не появился. Он присел на корточки и заглянул внутрь. Они спали. Ньют в углу, сжавшись, будто даже во сне не позволял себе расслабиться до конца. В нём всегда было это напряжение, скрытое, почти незаметное, но постоянное. Джессика лежала на земле удивительно спокойно, вытянувшись и закинув одну руку за голову, словно кутузка была не наказанием, а единственным местом, где её наконец оставили в покое. Во сне её лицо было мягче, чем обычно, без привычного напряжения и настороженности.
Алби почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он отвёл взгляд. Не потому что не хотел смотреть, а потому что смотреть было опасно. Иногда самое трудное это признать, что ты видишь человека слишком ясно.
Он выпрямился медленно. Лицо вновь стало привычно собранным, почти холодным. Всё лишнее осталось внутри, там, где ему и место.
– Подъём, — голос прозвучал ровно, без резкости, но достаточно громко, чтобы разорвать утренний покой.