Глава 1
1.
За самовольное вмешательство в план спасательной операции Гамильтона наказали: посадили на трое суток в карцер. С одной стороны, что такое трое суток после трёх лет разлуки? С другой стороны, Маю они показались неимоверно длинными. А вот то, что после окончания срока заключения их с Гамом общение не получило развития, ввело Мая в ступор.
Все эти годы Май никого к себе не подпускал, предпочитая дрочить в одиночестве, чем заниматься сексом с малознакомым человеком. Долго копался в себе, пытаясь разобраться: чем заслужил такое отношение со стороны Гама? Даже не в расставании дело, а в том, что тот даже не пытался разделить с ним свои мечты и желания, отбросил Мая как ненужный балласт, устремившись к новым горизонтам. Не хотелось никого впускать в свою жизнь настолько, насколько в неё проник Гам: в чувства, в мысли, в желания, осознав, что это сделало его уязвимым. Понимал, что первый — не значит единственный, но и желания пуститься во все тяжкие и выбивать клин клином тогда не возникало. Да и не дотягивал никто до уровня Гама, или это просто Май планку высоко задрал?.. Сколько ни задумывался над их с Гамом отношениями, размышляя о том, как бы сам поступил на его месте, так и не смог себе однозначно ответить на этот вопрос. Май не пытался таким образом искать всё ещё любимому человеку оправданий, рассуждал здраво: предложи ему тогда Гам серьёзные отношения, бросить всё и сорваться за ним — он бы не смог, тогда у него просто не хватило бы для этого решимости. Ехать — в качестве кого? Сожителя? Удобного мальчика? А его, Мая, работа? Если Гам, уже будучи капитаном, стремился к чему-то большему, то Май тоже хотел независимости, мечтал состояться как личность, как профессионал, а не просто сопровождать своего любовника.
После отлёта Гама по "Питси" пополз слушок, что "шлюшонок Май" не против разового секса. Май подумал сначала, что это Диззиг так мстит за своё увольнение, но тот пропал с базы, ещё когда они с Гамом только начали встречаться. Он попал в такую осаду страждущих и жаждущих помочь справиться ему с одиночеством, что только несколько сломанных носов немного охладили пыл охочих до его тела.
После очередного такого вправления мозгов Май обрабатывал сбитые костяшки пальцев антисептиком в каюте старины Нила, как вдруг тот заявил:
— Улетай отсюда. В конечном итоге, оставшись здесь, либо сломаешься ты, либо сломают тебя.
Нил был единственным, кто провожал его в академию. Оба понимали, что это дорога в один конец: Май не собирался возвращаться на "Питси" после получения диплома, а старина Нил понимал, что долго не протянет и вряд ли ему посчастливится увидеть своего воспитанника с офицерскими погонами. Но это был их выбор, каждого. Маю тяжело, даже болезненно, дался этот выбор: остаться здесь с Нилом, который заменил ему родителей, или изменить свою жизнь и чего-то добиться, но оставить старика умирать в одиночестве. Приняв тогда это решение, Май понял, что не бывает в жизни только чёрного и белого. Видимо, и у Гама было так же.
Когда учился в академии на Нефе, в очередной увольнительной вместе с несколькими курсантами после бара завалились в бордель. Юджин, сослуживец, спьяну решил посорить кредитами и оплатил каждому два часа "удовольствия". Маю тогда досталась блондинка Тамила. Но он так и не смог пересилить себя и попробовать секс с женщиной, согласившись только на минет, во время которого представлял Гама. Его пальцы и язык были тогда на члене Мая, только с такими мыслями мог расслабиться и кончить. После корил себя, что нельзя так на человеке зацикливаться, тем более на том, которому ты не нужен.
Может, ему и удалось сыграть равнодушие при первой встрече с Гамом на палубе дредноута, но у Мая в тот день случился шок. Выдержки хватило ровно до своей каюты, где он в прямом смысле сполз по стене, как только за спиной закрылась полотно клинкета. Трясло всё тело, охватившая паника заставляла холодеть конечности. Он испугался. Что ему теперь делать? А если Гам решит, что Май перевёлся сюда специально, преследуя его? Но больше всего напугало осознание, что его чувства никуда не делись — разгорелись угли от одного дуновения ветра, охватывая пламенем желания всё сильнее и сильнее. Май хотел быть с этим человеком, без всяких условностей. Не возвращения в прошлое, хотя с его стороны точка в отношениях так и не была поставлена. Тот стал другим: жёстче, мужественнее, увереннее. То, что Май чувствовал сейчас, можно было сравнить с любовью с первого взгляда, когда торкает сразу и навсегда, с одного жеста, с одной встречи. Три года назад на «Питси» были юношеская симпатия и познание себя, а теперь на «Эл Джее» — нет: уверенность и объективное восприятие происходящего. Понял, что и у Гама гештальт не закрыт, прочувствовал его желание, перемешанное с отчаянием, в тёмном переходе дредноута. Дал себе пару дней отдышаться, разобраться до конца в ситуации, прийти к какому-то решению. Но тут случилась Гала, после которой всё перевернулось с ног на голову, но в тот же момент оказалось расставлено по своим местам.
Отношения выяснили, решения приняли, с чувствами разобрались. По крайней мере, для себя Май сложил чёткую картинку. Если раньше это были обожание и в какой-то мере благоговение, желание быть нужным, то сейчас всё поменялось. Май понимал, что просто слетает с катушек рядом с Гамом: не знал, что желание может быть настолько сильным. Голод в чистом виде, необузданное, животное влечение. Для него сила желания была эквивалентом его любви. Просто теперь тело, а не разум, диктовало условия. Понятно, что на дредноуте с уединением и романтикой было плохо: везде глаза и уши. И если на "Питси" Гаму, видимо, было всё равно на мнение и взгляды окружающих, то сейчас он решил быть скрытным, не выказывая своих чувств прилюдно. В курсе их отношений были только Вон и Салливан. Май часто ловил на себе полный обожания взгляд Гама, но дальше флирта за общим обеденным столом да поцелуев в укромных уголках крейсера дело не доходило. Вроде как понятно, что Гам так пытался показать, что он изменился, что ценит их возобновившиеся отношения и заботится о Мае, оберегая от сплетен. Только до сих пор не понял, что Май уже большой мальчик и тоже в состоянии отвечать за себя и за свои поступки. А ещё бесила едва уловимая тоска и вина в голубых глазах Гама. Не того ему хотелось. Май помнил, что у Гама во время секса глаза не темнели, а наоборот, светлели до серебристого. Страсть для него с тех самых пор ассоциировалась с ртутью: завораживающее серебро глаз, блестящие от пота тела, жидкий горячий металл вместо крови в венах. Хотелось знать, может ли он, Май, и теперь своими поцелуями и ласками превращать холодный голубой аквамарин в жидкое серебро ртути.
Вот и сегодня, проводив его до дверей каюты, Гам долго целовал Мая у порога, но так и не зашёл. Он чувствовал, как тот, с трудом сдерживаясь, всё-таки оторвался от него и, пожелав спокойной ночи, быстро зашагал в сторону своего блока. Май зашёл к себе и без сил опустился на кровать. Член стоял колом, он через комбинезон провёл по нему рукой, закусил губу, чтобы не застонать. Прикрыл глаза, чтобы успокоиться, но получил обратный эффект: воображение стало подкидывать ему эротические картинки из воспоминаний. Нет, с этим однозначно нужно что-то делать...
Гамильтон лежал на своей койке на спине, заложив руки за голову и пялясь в потолок невидящим взглядом . Даже душ не справился с возбуждением. Май действовал на него как красная тряпка на быка — возбуждал одним движением, взглядом. Он видел в его глазах желание, сам хотел не меньше, но чувство вины стопорило, не давая сделать последний шаг к воссоединению. Сам себе Гамильтон казался недостойным Мая: яркого, чистого, светлого... Гамильтон же, пытаясь забыться и вытравить свои чувства к Маю, даже не утруждал себя запоминанием тех, кто побывал в его койке за последние три года. И это казалось неправильным: заполучить такого парня, как Май. Тот смог выжить без него, стал мужчиной, офицером, с которым считались и уважали. Не то чтобы Гамильтону не нравились все эти изменения в его Мае. Просто вбил себе в голову, что тот заслуживает лучшего, чем такой кусок дерьма, как майор Гамильтон.
Вздохнул, отвернулся к стене, радуясь, что Салливана нет сейчас в комнате. Тот заимел привычку стебаться над ним, подкалывая, что уведут "невесту" из-под носа, если Гамильтон не прекратит свои душевные терзания. "Ты должен сам себя простить. И перестань уже мучать Брайта".
Закрыл глаза, заставляя себя уснуть. Мысли роились, наполняя голову гулом, чаще — обрывки, чем что-то стоящее, только спать мешали. Почти задремал, когда услышал шум отъезжающего полотна клинкета. Не шевелился, прислушиваясь к перемещениям Салливана по каюте. Кстати, а с чего вдруг тот так рано вернулся? За ужином хвалился, что его пригласили на тройничок и до утра его ждать не стоит. Перевернулся на спину и обомлел: у входа стоял Май.
Даже с такого расстояния и в свете единственного ночника на стене было видно, каким лихорадочным блеском горят его глаза. Не знай он Мая, подумал бы, что тот под наркотой: глаза с расширенными зрачками, яркие пятна румянца на щеках, сбивающееся частое дыхание. Гам дёрнулся было встать, откинул уже одеяло, не рассчитав силу — то улетело на пол, но, увидев, как Май отрицательно покачал головой, так и остался полулежать, опираясь на локти. По лицу Мая понял, что решимость его тает на глазах, что держится из последних сил, готовый бросить свою затею и убежать. Борьба плоти и благопристойности, попытка что-то доказать... Гамильтон понимал, что сам довёл своего мальчика до такого состояния. Чёрт, ещё одна вина до кучи! Май решился-таки, подошёл к кровати и стал выгружать на узкую навесную полку из карманов своего комбинезона тюбики, коробочки, баночки. Гамильтон, затаив дыхание, следил за ним, видел, как Май смущённо прячет глаза от пристального взгляда. Резкие, дёрганые движения выдавали силу возбуждения. Кнопки комбинезона Мая поддались с сухим треском. Гамильтон с силой, до шипящего свиста, втянул в себя воздух, видя, как тот буквально сдирает с себя плотную ткань, открывая взору обнажённое, поджарое телу. Гибкая стройность юноши уступила место атлетическому рельефу мужчины. Смотрел не шевелясь, как тот прошёлся ладонью по члену, от мошонки вверх, захватывая головку, не стесняясь сглатывал, рассматривая голого Гамильтона. Сердце заколотилось, когда Май, закусив нижнюю губу, завёл руку себе за спину и кинул ему между ног анальную пробку. Гамильтон застонал и откинулся на подушку, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться и не подмять Мая под себя прямо сейчас, чувствовал его голод, как свой, понимал, что "красиво" у них не получится, слишком долго оба ждали. Пусть делает всё что хочет, а Гамильтон постарается, насколько выдержки хватит, воплотить эти фантазии. Его самого уже потряхивало мелкой дрожью от возбуждения, член покачивался в такт ускорившемуся пульсу. Прикрыл глаза, шумно задышал, осознавая, что такая инициатива Мая неимоверно заводит. Комкал в кулак простыню, чувствуя горячие пальцы Мая на своём члене, пока тот раскатывал по нему презерватив. А главное — всё происходило в полнейшей тишине, в которой отчётливо слышалось только их сбивающееся, учащённое дыхание. Всё лишнее: разговоры, прелюдии, нежность... Холод смазки на члене заставил Гамильтона снова приподняться на локтях. Спина Мая, напряжённая, манящая гладкой кожей, его руки на ягодицах, которые он сжал, зависнув на пару секунд, то, как он плавно опустился на Гамильтона, вбирая затянутый в латекс член до самого основания. Не выдержал, застонал в голос, выгибаясь дугой — не ожидал настолько сильных ощущений. Чувствовал, как по телу того прошла дрожь, хотел видеть глаза, целовать, но ему была дана возможность наблюдать только со спины. Май, видимо, отдышавшись и привыкнув к чувству заполненности, приподнялся немного над Гамильтоном и снова заскользил вниз.
Это было медленно, очень медленно и больше походило на пытку или наказание за долгое ожидание. Гамильтон непроизвольно поджимал пальцы на ногах, старался сосредоточиться на счёте фрикций, чтобы не кончить непростительно быстро. Как он мог быть так долго без него? Как вообще мог оставить его?! Не удержался, легко провёл ладонью по позвоночнику от шеи до самого копчика, сжал ягодицы, оставляя на них красные отметины своих пальцев. Май повернул голову, словно подначивая продолжать. Гамильтон стал оглаживать его тело широкими движениями, тянулся к соскам, хотелось двигаться глубже, сильнее, резче, но в такой позе это было неудобно. Сел, крепко прижимая руками, как кольцами, Мая к себе. Тот вздрогнул от неожиданности и замер в ожидании. Гамильтон, заваливая оба тела набок, ловко уложил их на валяющееся на полу одеяло. Май оказался крепко прижатым к полу, теперь Гамильтон стал хозяином положения, завёл руки Мая вверх, полностью лишая того возможности шевелиться, переплёлся с ним пальцами. Вжимался в него, будто хотел раствориться, слиться в одно целое, выцеловывал ему шею, прикусывал кожу на плечах, вспоминая давно забытый вкус. Май пытался шевелить бёдрами, намекая, что хочет более активных действий. Гамильтон подтолкнул своим коленом его ногу выше и вбок, заставляя раскрыться, и начал ритмично входить в него. Тот стонал уже в голос, пытался подмахивать, но не получалось, крутил головой, подставляясь губами под поцелуи. В какой-то момент, не сдерживаясь, выкрикнул:
— Гам! Сильнее!
Гамильтон, не понимая, как вообще он смог до сих пор не кончить в этом тесном и горячем нутре, встал на колени, вздёрнул бедра Мая вверх и, наращивая темп и амплитуду, стал вбиваться с хриплым рыком. Май своими стонами и едва слышными сквозь них "да-а-а... вот так..." давал понять, что это именно то, чего он хотел -— жёсткого, необузданного траха, лишая его последней возможности мыслить здраво, и кончил через несколько минут, так и не прикоснувшись к себе. Спазм чужого оргазма заставил Гамильтона замереть, давая Маю сполна прочувствовать наслаждение, вышел из него, быстро снял презерватив и кончил на сокращающийся анус, заливая его спермой.
Какое-то время они так и лежали на полу, не шевелясь, словно боялись вернуться в реальность. Дыхание обоих уже восстановилось, Гамильтон практически полностью накрывал тело Мая своим, согревая его, а у самого из-за работающего кондиционера уже заледенела спина. Но всё равно не хотелось двигаться, выпускать из объятий того, кто оказался для Гамильтона самым дорогим и нужным. Случившееся сейчас стало Рубиконом, который они обязаны были перейти, чтобы застолбить право быть вместе.
— Ну и что это было? — не выдержал Гамильтон, спросил еле слышно, водя губами по колючей шее Мая..
— Мне надоело ждать, пока ты наиграешься в недотрогу, — честно признался тот, — хотел тебя так, что просто башню срывало... В здравом уме вряд ли бы решился прийти...
— Май... — Гамильтон только и смог, что сильнее прижать его к себе, — прости меня.
— Я посчитаю, сколько оргазмов ты мне должен, — перевернувшись, сказал Май с улыбкой, — на том и сочтёмся.
— Готов отдавать свой долг до конца жизни, — в том же тоне ответил ему Гамильтон.