3. Мысли о Фрее.

Руки тянутся к девичьей груди, грубо оглаживая чужие формы. Из ее глотки лезет выкрик, а из глаз текут слезы.

Оливер, пристроившийся сзади, прижимает к своей исцарапанной груди блондинку, насаживая на член. Руки девушки связаны веревкой и подвешены к потолку. При каждом толчке, она, задыхаясь в слезах, натирает кожу на запястьях. Оливер для «огонька» специально затянул их потуже и иной раз может дернуть ту небрежно, чтобы услышать ее вскрик или стон.

Он упивался и возбуждался еще сильнее и все не мог остановиться в этих бесчисленных половых актах. Так еще и под наркотиками…

Я валяюсь на диване, раскинув конечности, возле меня сидела девушка с минуту или три назад, делала минет. Ширинка до сих пор открыта. Сейчас эта девушка на кухне, пьет водичку.

Закуриваю сигарету слишком лениво и не спеша. Я не принимал. И не желаю принимать. Меня тошнит лишь от одной мысли.

— Оливер.

Мудила смотрит на меня расфокусированным взглядом, но останавливается. Отталкиваюсь от диване и бреду к ним, целую блондинку в губы и чувствую, что Оливер толкается в нее. Ее рот на вкус как вино, которое мы благородно выпили. Идея была моя. Хотелось почувствовать тепла, теперь я полон его.

Виноградный вкус на ее языке, как капля яда в котел, косточками провожу по ее затвердевшему соску, отлипаю от ее губ. Глаза девушки все еще закрыты — надеется получить очередной поцелуй. Перевожу взгляд на ее торчащую треугольником грудь и прижимаю к соску фитиль сигареты, обжигая.

Блондинка дергается, взвизгивает, но, по мере, как ей не удается никуда сдвинуться, кричит, снова давит на кровоточащие кисти, брыкаясь, словно уж на разогретой сковородке, и Оливер, не выдерживая, хлещет ее по лицу. Та стихает, шокированная и напуганная. Ее глаза округляются, она плачет и с мольбой о пощаде смотрит на меня.

Помню я девушку, что смотрела на меня с тем же ужасом. Больше не восхищает.

Я иду к столику, беру с него сигарету и закуриваю, моя девушка уже возвращается с кухни, шевеля похотливо бедрами, она толкает меня к дивану, и я поддаюсь, приземляясь на твердоватый наполнитель, рядом с торчащей пружиной.

Она тянется к моей шее, проводя по ней своими мягкими, шаловливыми пальцами, скользит по груди к пупку и к ширинке, замирает. Долго и по-блядски смотрит мне в глаза, я не реагирую. Пусть сама все делает и не ждет моего одобрения.

Я лишь приподнимаюсь, чтобы она стянула с меня брюки и боксеры, и падаю обратно. У меня нет особо настроения заниматься сексом, поэтому и не возбужден. Она плюет на ладонь, берет мой вялый член в руку и чуть сжимает, я откидываю голову назад, закрывая глаза.

В голове абсолютная пустота. Но надо о чём-то подумать… о чем-то возбуждающем, потому что эта девушка меня совершенно не возбуждает.

Слезы, сердитое выражение лица, короткие выдохи… дрожь. Мурашки россыпью по кожи и ее порывистое дыхание. Темный, вьющийся волос, плавные очертания фигуры под одеждой… под светлой футболкой выделяющиеся соски…

Она ритмично двигает по члену рукой, то сжимая, то ослабляя хватку. Мое дыхание учащается, в висках начинает стучать пульс.

Я вижу Фрею. Я представляю ее. Представляю, что она это делает со мной, а не рандомная девица, которую мы подцепили в рандомном клубе.

Кладу руку на ее волосы. Они не вьющиеся, но моя иллюзия перед глазами закрывает этот нюанс. Она берет в рот, и я чувствую ее горячее дыхание и влагу. Меня пробирает всего, тянет низ живота и тепло разливается по всему телу. Теперь-то меня греет ни одно вино.

Представляю изгибы ее тела, ее губы на мне… как она выдыхает и снова берет меня, как по-щенячьи строит глазки… словно невинная, словно не делала это с кем-то другим.

Сжимаю крепче руку на чужих волосах, внутри прокатывает злость.

Она ведь это делала со многими. Она сама этим делилась.

Крепче прижимаю голову девушки к паху, заставляя брать глубже. Она старается удержаться руками, наверное ей больно. Но у меня не выходит из головы, что с Фреей такое делали много кто.

Много кто, но не я.

Я лишь мечтаю.

Представляю, как вдавливаю свой член ей в глотку, как она задыхается. Ее щенячьи глазки наполняются слезами. Позволяю ей немного перевести дух, буквально пару секунд, и снова притягиваю к своему члену. Снова горячее дыхание опаляет меня. Она языком прижимается к головке, лаская ее.

Я стискиваю зубы, сдерживая стон. Просто выдыхаю. В ушах звенит.

Держа за волосы, я направляю ее, подбираю необходимый ритм. Она скулит. Хочет заплакать. Чувствую влагу, каплями стекающую на мой лобок. Она уже плачет.

Она самостоятельно и активно начинает работать ртом, и я изливаюсь ей в глотку, прижимая за волосы к себе и не давая отстраниться. Она противится, но потом просто замирает.

Открыв глаза, сказка разрушается. Побитая гостиная, непривлекательная плачущая девица на коленях передо мной, не до конца опавший член, еще немного извергающий спермы. Собираю пальцем остатки, поднимаю за волосы лицо девушки выше и запихиваю большой палец ей в рот. Она облизывает его. Мой член дергается, отзываясь на это незатейливое действие.

Оливер уже не трахает блондинку. Та понуро стоит ногами на полу, все также привязанная кистями к потолку. Ее голова опущена, волосы растрепаны. Она полностью голая, так что видно все синяки, которые она получила в этой оргии.

Хлопаю девчушку по лицу и кротко чмокаю в губы, благодаря за проделанную работу, легонько улыбаюсь. Ей нравится моя улыбка, говорит, что она у меня чарующая. Натягиваю на себя обратно боксеры и джинсы и направляюсь в ванную. Нахожу в ней жирдяя, сидящего на крышке унитаза со спущенными штанами и надрачивающего свой огрызок.

Он, заметив меня, прикрывается ляжкой. Я широко улыбаюсь и сваливаю. Пусть думает, что угодно.

Оливера и додика нигде нет, так что иду в подвал. Там холодно, и моя кожа покрывается мурашками, обнимаю себя руками и потираю предплечья. Слышу смесь двух хорошо знакомых голос, и ни на секунду не сомневаюсь, кого там обнаружу.

— Она мне нравится.

— Тебе любая шмаль нравится, — бросает ему Оливер.

Я смотрю на их спины.

— Что у вас там?

Оба оборачиваются на меня. Оливер с жуткое, загадочной ухмылкой.

— Да вот, решили одну из красавиц-шлюшек замариновать.

— В смысле?

Оливер показывает на девушку связанную, словно вареная колбаса. Путы очерчивают ее фигуру, причем достаточно хорошо. Она пышная, и формы ее тоже пышные. И грудь, и задница, на которой она сидит.

— Как тебе?

Я смотрю на картонку и сверху плед, которые ей постелили. Ее длинный волос спадает на грудь. Кисти связаны вместе, как и ступни. Она сейчас спит, скорее всего, ей один из придурков что-то подсыпал.

— Ну как? — выпытывает нетерпеливо уже додик.

— Секс-рабыня? — неоднозначно веду головой. — Неплохо.

— Неплохо? — додика огорчает моя реакция, он выглядывает из-за челки своими удивленными глазами. — Я бы ее трахал и трахал.

Мы с Оливером одновременно смеемся, развеселенные таким заявлением.

— Ну трахай, трахай, — отзываюсь я, делая вид, словно утираю слезу и иду наверх.

— Малыш Кэй, — останавливаюсь, повернув голову набок, — только не убивай ее.

Мои губы растягивает своевольная улыбка, которую не удается сдержать.

— Постараюсь.

***

Я наконец у себя дома. Не знаю, насколько рад здесь быть. Тишина действует несколько успокаивающе, в остальном я будто успел прижиться к Оливеру и двум однохромосомным придуркам.

Фрею и ее нового хахаля замечаю на крыльце, пока, выйдя на улицу, курю. Мне нужно что-то жрать, поэтому так или иначе, но выбираюсь наружу и прохожу мимо ее дома.

Они сосутся, меня не замечая или делая вид, что не замечают, по крайней мере, Фрея. По-моему, мы с ней в последний раз разошлись на достаточно хорошей ноте, так что думать о ней я и не смел. Да и зачем? Задолбался от одних фантазий.

В последнее время ее все больше и больше в моей голове, и это ебейше тревожит. Как будто звоночек, не кажется? Вот и я думаю, что надо запретить себе о ней размышлять. Фантазировать — да, но размышлять… она не задачка и не уравнение, которое обязательно нужно решить, поэтому можно ее и в сторону сдвинуть.

Билл встречает со своей кислой, прыщавой миной. Он с пренебрежением смотрит на меня как на врага народа.

— Чего такой кислый?

Мой вопрос заставляет отвести взгляд. Видимо, не ожидал, что я решу заговорить. Билл собирает в пакет все мои продукты и протягивает его, я перенимаю, хватая поверх его ладони, Билл замирает. Наблюдает расширенными глазами за нашими руками.

— Что ты делаешь?

Отдергивает руку, нервно глядя на меня. Теперь он в ужасе, а я не понимаю причины.

Что, блять, с ним не так стало?

— Чего ты такой дерганный?

— Ничего, — резко бросает он, — уходи, — кивает на дверь за моей спиной.

Я оглядываюсь по сторонам, сейчас тут никого, кроме нас, нет, отставляю пакет и перепрыгиваю через стойку.

— Что ты…

— Чш, — шиплю на него, приставляя к его животу нож-бабочку. Он втягивает и без того худющий живот в себя. — Не старайся, если захочу, я тебя на британский флаг прямо здесь и разделаю.

Моя попытка напугать его еще сильнее проходит на «ура». Кровь отходит от его лица. Он бледный и смертельно напуганный. Кто-то тут уже успел постараться, не думаю, что тот единственный приход Оливера смог настолько сильно его психику пошатнуть.

— Чего ты боишься, друг? Расскажи мне, — шепчу заговорщически я, зажимая его в углу. Если бы кто-нибудь сейчас вошел, подумал бы, что я пытаюсь его изнасиловать, исходя из наших уж очень разных статусов и тесного положения.

— Ничего, — его ответ неискренен, а голос, сука, дрожит.

— Пиздешь, — продолжаю шептать я, нарочито растягивая слова. — Ты явно чего-то или кого-то боишься, почему? Расскажи мне, и я, может быть, помогу тебе.

Он бегло бросает взгляд на лезвие, упирающееся ему в живот, и в мои глаза.

— Ты не вызываешь доверия.

— А кто в наше время вызывает доверия?

— Психиатры.

Откровенно смеюсь и тычу лезвием ему в грудь; когда он, считая, что я отвлекся, пытается отвести от себя нож, шаркаю по его руке, разрезая кожу на ладони.

Билл шипит, вскрикивает, и от страха, и ужаса, и, наверное, боли, падает на пол, всхлипывая.

— Ну где же твоя мужская выдержка, хлюпик, — присаживаюсь на корточки перед ним, подводя лезвие под подбородок и тем самым, заставляя его на себя смотреть. — Ладно уж не физическая, но хотя бы моральная. Ты так быстро ломаешь, что шлюхи кажутся даже более недоступными, а они шлюхи, понимаешь?

Билл быстро кивает головой, и я ударяю рукояткой ему по лбу.

— Нихрена ты не понимаешь, ты оловянный. Ты пугливый и из-за страха даже отсосешь мне, если я попрошу. — Мне сводит скулы от омерзения, которое производит его жалкая, сопливая рожа. — Если не прекратишь ныть, я начерчу тебе на лице путь к моему дому, это на случай, если решишь обращаться в полицию. Знаешь, совершенно не хочу тебя убивать, но… — мое внимание снова привлекает его кровоточащая рука, которую он сжимает теперь другой вокруг предплечья, чтобы остановить кровотечение, но его усилий слишком мало. — тебе ведь нужна медицинская помощь. Нужно зашить руку. Я шить не умею, по крайней мере, так, чтобы кожа вновь не разошлась, когда дрочить на красоток пойдешь, — от моей улыбки, его пробирает озноб. Хлопаю его по плечу, словно мы два старинных друга. — Пойдем, я знаю, как нам это разрулить.

Помогаю ему подняться и вывожу из-за кассы. Билл молчаливо смотрит на нее, но не издает ни звука, словно забыл, как это делается. Да я и не против. Чуть не забываю забрать свой пакет, а заодно закинуть кое-что еще.

— Тут камеры работают? — оглядываюсь я, слишком поздно опомнившись. Билл отрицательно машет головой, и я почти что облегченно выдыхаю. — Тогда, вперед и с песней.

Мы выходим из супермаркета. У него рука небрежно забинтована. Как смог, так и смог.

***

Большим пальцем давлю на кнопку, слышу через дверь звонок. Никто не приходит. Давлю снова и снова, нажимаю и удерживаю до тех пор, пока мне не открывает дверь запыханная, разгоряченная Фрея с неистовым румянцем. Я улыбаюсь своей лучшей улыбкой из всех.

— Надеюсь, я нарушил твой секс.

— Ты нарушил мою жизнь, — ровно после этих слов она замечает сначала капнувшую на крыльцо кровь, затем руку моего попутчика, а в конце — самого попутчика, причем до смерти перепуганного.

— Что произошло? У н-него кровь? — ее голос дрожит, а глаза расширяются. Фрея прижимает ладонь к губам в попытке не закричать или не издать любого другого звука.

— Да, Фрея, и ему нужна твоя помощь.

Она отрицательно машет головой, как-то слишком нервно и неуверенно, что ли.

— Почему ты не отведешь его в медпункт? Это Оливера рук дело?

Когда Билл слышит его имя, то бледнеет на глазах и с мольбой поглядывает на мою соседку, если не пожирает ее взглядом.

— Пусти нас, — прошу спокойным и ровным голосом я. Такое чувство, словно знакомлю двух интровертных детишек.

Фрея окидывает меня внимательным взглядом своих щенячьих глаз, вспоминаю фантазию, в которой она делала мне минет и плакала. Провожу кончиком языка по по верхней губе, дожидаясь решения.

***

Фрея соизваливает выгнать ничего не понимающего хахаля. Тот что-то у нее спрашивает, она быстро ему отвечает и толкает за дверь, предлагая ему одеться там.

Мы проходим на второй этаж в ее комнату, я заваливаюсь на кровать, предвещая ее вкусный аромат, наполненный духами Фреи и ее личным и неповторимым запахом.

Билл садится за ее рабочий стол, точнее просто отодвигает стул и потерянно глядит на меня, как на маму утку, что может легко взмахнуть крыльями и улететь, позабыв о птенце.

Фрея возится в туалете, в аптечке, приходит к нам и садится на колени перед Биллом, обрабатывая ее руку.

Вырез ее топа открывает вид на упругую грудь в бюсте. Билл пялится на нее, но слишком смущенно, старается делать вид, словно этого не делает. Скорее всего, он еще девственник, так что почему бы и не поглазеть.

Когда Фрея заливает рану перекисью, то Билл шипит и дергается на стуле, смотрит сморщено на меня. Я показываю на свою грудь, обводя ее, а затем тыкают пальцем в спину Фреи, намекая, чтобы он рассматривал, что у нее там, и успокаивался.

Его это тешит где-то пятьдесят на пятьдесят. Когда Фрея начинает работать медицинской иголкой, я лежу с закрытыми глаза, перевернувшись на живот, а носом утыкаюсь в ее подушку, вдыхая ароматы.

Чувствую себя мартовским котом или кабелем, готовым трахать все живое и привлекательное, но чтобы оно пахло также вкусно, как эта гребанная подушка.

Когда они заканчивают, я вижу уже третий сон и ни один, при этом, не запоминаю. Фрея дергает меня за плечи, чутка навалившись весом, чтобы заглянуть мне в лицо. Я смотрю на нее приоткрытыми глазами и снова их закрываю. Она что-то говорит, но это не слишком важно, потому что меня вырубает.

***

Распахнув чудные очи, вижу лежащего на полу Билла, свернувшегося в клубок. У стенки, рядом со мной лежит Фрея. Как ей удалось меня вытеснить во сне на край — без понятия. А то, как мы продолжаем здесь помещаться и лежать
… Хотя, учитывая то, как она спиной вжалась в стенку, а одну ногу закинула на меня, не слишком-то и удивлен.

Ее лицо так близко, что я могу запросто его рассмотреть словно картину в галерее. Ее темные брови и ресницы, аккуратный нос,  пухловатые губы… нижняя — большая, а верхняя — маленькая. У нее широкий рот и при улыбке образует ямочки. Разрез глаз — кошачий.

Представляю, как она смотрит на меня и едко улыбается. Где-то глубоко внутри я хочу, чтобы она усмехнулась надо мной, чтобы посмеялась над моими странными и чужеродными мыслями. Я не привык о таком думать, и было бы гораздо проще, если бы она над этим поиздевалась, и я бы ее возненавидел.

Лучше бы я желал ей смерти… лучше бы я ее убил…

И тут в голове всплывает мрачная истина.

За последнюю неделю я подумал о Фрее раз двадцать. И ни в одной из этих мыслей мне не хотелось ее убить. Я ненавижу то, к чему это клонит.

Выдыхаю, перебаривая внутренние порывы злости. Надо бы покурить. Я весь на нервах. Билла пинаю несильно ногой, чтобы понять жив он или нет. Чего-то елозит и мычит, решаю больше его не трогать.

Выхожу на крыльцо, попутно встречая на кухне Мистера Тинги. Киваю ему, он грозно смотрит на меня в ответ, потом, видимо, узнает и улыбается, махая бутылкой пива и приглашая, судя по всему, за стол. Культурно отказываюсь, размахивая пачкой сигарет и выхожу.

Рассвет только появляется и показывается за крышами домов, отливая нежным градиентом оранжево-красного цвета. Слышу птиц, засевших на близ стоящем дереве. Они вьют гнездо. По пустующей улице проезжает одинокая серебряная «Вольво». Воздух холодит, порывы ветра задувают под худи через рукава, осень наконец дает о себе знать.

Достаю из кармана телефон, дабы убедиться, что Оливер ничего мне не писал, так оно и есть. Может, он хочет отстать от меня на время? Дать сделать передышку, расслабиться, а потом вновь диким вихрем ворваться в мою жизнь, чтобы устроить в ней погром, забрав мою душу?

Этот парень пугает не на шутку. Отчасти я начинаю понимать, почему Билл так напуган. Может, дело в том, что я привык к такому с детства? Я привык находиться в тревоге, испытывать страх, ощущать удовлетворение сначала после его похвал о том, что я сделал что-то плохое, а потом и от самого процесса. Привык находиться в апатии, балансировать между жизнью и смертью, задумываясь о том, а как скоро я умру?

Это все стало чем-то прижившимся. Чем-то обыденным. Как пойти в туалет, почистить зубы, съесть обед или сделать уроки. Это стало частью меня, и я даже этого не заметил. Уж настолько погрузился в иллюзию.

Теперь я принимаю ее. Это одна большая игра, и мне интересно, как скоро она прекратится. Что должно будет произойти, чтобы она прекратилась?

Кто должен умереть?