2. Благодетель.

— Видишь фуру?

— Хаха, вот это будет весело!

Два долбаеба бесцеремонно болтаются возле трассы, пока мы с Оливером стоим поодаль, близ кабака, опираясь на перила.

В моих пальцах зажата сигарета, Оливер тоже стрельнул одну.

— Какую берем?

Оливер разглядывает ряд из фур, взвешивая.

— Мне нравится та, синенькая.

И почему я не удивлен?

— Ладно, — топчу сигарету мыском кроссовка. —  Эй, вы, придурковатые! — они оборачиваются на меня. Не могу не польстить себе с их гнилых рож.

Указываю на нужную фуру, стоящую ближе всего к нам, а сам бреду в кабак.

— Дай пиво ноль пять.

Выхожу уже с двумя бутылками и вижу всех трех, торчащих из окон, придурков. Оливер высунул ноги, жирдяй — морду, а додик — машет. Не могу не закатить глаза, но спешу к ним.

— Давай шустрее, малыш Кэй, мы отходим в путешествие!

Спихиваю лапти Оливера, кидаю ему обе баклашки и залезаю в салон. Оливер тянет меня.

— Малыш Кэй, а ты у нас садишься за руль.

— С хуя ли?

Он пьяно улыбается — утром уже наклепался.

— Ты же никогда еще не возил фуры, а я пропустил твое семнадцатилетие. Это мой подарок!

Я вновь закатываю глаза, но сажусь за руль, выпихивая оттуда додика.

— На.

Я смотрю на протянутый мне ключ и смазанную на большом пальце кровь. Даже знать не хочу, где Оливер оставил труп.

Завожу и смотрю назад, на трассу. Блять, надо выехать задом. По рукам бьет дрожь, как и в висках стучит пульс, ладони становятся потными, и я вытираю их о штаны дважды.

— Давай, малыш Кэй, не ссы. Ты способный малый.

Хочется швырнуть в него ножом, что он сам мне и «подарил» еще в Англии. На самом деле я получил его под ребра, так Оливер совершает дарения. Либо твоя проливается кровь, либо кого-то еще. Нож-бабочка лежал у меня в заднем кармане, не знаю, почему я вообще забрал его, почему не выкинул, хотя стоило бы. Может, тогда я бы забыл часть дерьма — своей жизни.

Мы выезжаем, додик дышит мне в ухо с одной стороны, жирдяй — с другой. Оливер и подавно располагается на моих коленях своими локтями и глядит в мое окно, словно там какой-то невъебенно интересный обзор, а на деле небольшая равнина.

Местность мне не знакома, это все мудень устроил, и я не совсем понимаю, зачем нам тягач с прицепом корма для животных.

— Дави его, — слышу его шепот внизу.

Он продолжает опираться мне на колени, глядя теперь на дорогу, из-за его башки я мало что вижу. Вытягиваю шею и вижу в нескольких метрах от нас легковушку и слышу, как ее водитель подает сигнал, жму по тормозу, а водила наоборот — газу.

Оливер выдыхает, возвращаясь на свое место.

— Ты скучный.

И до меня доходит.

— Так ты хочешь, чтобы я кого-нибудь раздавил?

Оливер улыбается той хитрой блядской улыбкой из детства, только тогда он просил меня отрезать бездомной кошке хвост.

— Дави гадов! — вопит в ухо додик и машинально отодвигаю от него голову.

Они хохочут, а Оливер смотрит на меня, на то, как я напряженно сжимаю руль и устремляю сердитый взгляд к дороге. Он знает, что мне все это не нравится. Но он знает, что мне может это все понравиться и это самое ужасное.

Сколько бы я не сбегал: от него, от его дружков, забав и игр, Оливер всегда знал, что мне нужно. Он всегда знал, как меня вернуть, и что я вернусь. Нет — тогда он придет за мной. И он пришел. И в мою жизнь снова вошли смерти.

Гудок машин, крик над ухом, меня треплят за плечи, радуются, впереди ряд легковушек. Стопа на газе дрогает, и тягач ускоряется, голоса стихают, а гудок раздается все сильнее. Смогу ли я убить столько людей разом? А копы?

Оглядываюсь в зеркало. Какие, блять, копы? Здесь? На трассе, вдали от города? Может быть… Сильнее надавливаю на газ, фура едет еще быстрее. Дыхание выравнивается. Я спокоен. Я абсолютно спокоен и не слышу ничего. Писк. Тоненький, микро писк.

Фура поглощает легковушку. Вторую, третья ускоряется, но я настигаю и ее. Нас слегка встряхивает и заносит, выруливаю левее, чтобы не съехать с трассы, а на встречу ряд из шести машин.

Писк заполоняет мой мозг, он его разъедает и сочится, бьется о черепную коробку, утекает в виски и приливает к глазам. Все замыливается, утираю костяшками правый глаз и поворачиваю влево, вдавливая в пол. Я слышу, как они мнутся под тягачов. Шестая выехала с трассы и перевернулась. Я жму на тормоз. Следует отдача и через метров сто мы тормозим.

Выпрыгиваю из салона и несусь обратно. Оливер что-то кричит. Лезу на ходу в карман, достаю нож-бабочку и подбегаю к машине, съехавшей с трассы.

— Помогите! — кричит женщина.

Я нагинаюсь, открываю дверь с водительской стороны.

— Помогите моему ребенку, пожалуйста!

Я оббегаю машину с другой стороны, когда замечаю детское кресло. Дверца помята в невыйграшную сторону.

— Пожалуйста, помогите моему мальчику!

Она плачет. Открываю дверцу, что тут же спадает с петель и смотрю на кресло. Голова ее ребенка безобразно приплющилась к боковой части кресла.

— Мэм, ваш сын…

— Что с ним?! — она пытается вывернуться, посмотреть на дитя, и я помогаю ей в этом.

Я отлепляю проломленную голову от кресла, поднимая за одежду годовалого ребенка и за волосы поднимаю его голову, давая рассмотреть ей приплющенную половину лица. Она кричит и машет головой, пытаясь выбраться из водительского сидения, но шок не позволяет ей этого сделать.

— Ваш сын мертв, мэм, — мой голос холоден и спокоен, как и я сам.

Ни мое тело, ни разум не поддаются паники, наоборот. Голоду.

Отбрасываю труп ребенка на землю и возвращаюсь к водительскому креслу медленно, не спеша, под безутешный материнский плачь утраты.

— Нет, пожалуйста, я не хочу жить, пожалуйста…

Она давится собственными слезами и соплями. Спокойно освобождаю ее от пут ремня, несмотря на то, что она неоднократно пытается меня ударить. Один раз я ей позволяю, она притягивает меня ближе и зло смотрит в мое лицо своими заплаканными глазами и жмурится, промаргивает и снова смотрит. Ее рот страшно кривится, она сжимает зубы, шипя словно гадюка.

— Мой. Ребенок. Мертв!

И ее рот застывает открытым.

Громкость ее голоса идет на снижение, из ее груди торчит рукоять, а из-под нее течет струйка, окрашивающая ткань светлой футболки в алый оттенок. Я кладу руку на ее грудь, возле рукоятки, и обнимаю ее за плечи, притягивая к себе и успокаиваю. Из ее рта хлещет кровь, брызгает на мою одежду. От нее вкусно пахнет. Матерью и цветочными духами. Целую ее в щеку, долго-долго, пока хрип выдавливается из ее глотки, и рукой, лежащей на ее груди, проворачиваю рукоять. Прислоняю ухо к ее шее, замирая.

Когда она перестает издавать звуки, я отстраняюсь, глядя на стеклянные кричащие глаза. Она прекрасна. Я приношу ее дитя вкладываю мальчишку в ее руки, прижимая его голову к материнской обнаженной груди, к соску. Она его кормит. И я не могу не улыбнуться.

***

Два обмудка с лишней хромосомой зачем-то ломают «БМВ», хохоча. Я уже успел заметить эту их странность. Оливер с окровавленным топором стоит над наполовину высунувшимся из машины телом. Только над верхней его половиной, нижняя перекошено валяется в салоне. И курит.

— С днем рождения, малыш Кэй.

— Спасибо, — отчеканиваю я без особой радости. Вроде как внутри облегчение, но никакого прилива счастья не ощущается.

— Я знаю тут несколько ребят, — он утихает, желая затяжку, — они барыжат неподалеку, в нашем районе.

— Только не наркотики, Оливер.

— Да, знаю, малыш Кэй, ты не любишь таким баловаться, — он посмеивается, подзывая меня подойти ближе, и некрепко обнимает за плечи одной рукой, — поэтому баловаться будем мы, а ты за старшего.

Мои брови подлетают, а на лице Оливера отражается удовлетворение.

— Вот на такую реакцию я и расчитывал, — он хлопает меня по предплечью. — Эй, братья из ларца, мы сваливаем!

***

Фрея возвращалась с очередным хахалем под ручку, мило улыбаясь. Пальцы чуть сильнее сжимают сигарету, чиркая ею о подоконник.

Подглядывать за соседкой и ее личной жизнью? Да, это определенно странно.

«… а сейчас к новостям»

Я прибавляю громкость, усаживаясь на диван в одних лишь боксерах, духота все же невыносимая.

«… На трассе, неподалеку от придорожного кабака: «ВиноГрад», было совершено нападение на фуру, вследствие похитители создали ДТП, сбив на высокой скорости тринадцать легковых автомобилей, в восьми из которых пассажиры погибли, в других же были жестоко убиты. Из серьезной катастрофы в восемнадцать человек живых осталось лишь трое. В данный момент они находятся в реанимации без сознания и с тяжелыми ранениями. Врачи прикладывают все усилия, чтобы спасти их, а полицейские уже ищут виновников происшествия. Оставайтесь с нами на… »

— Я ебал.

Мне смешно. От того дерьма, что я натворил, мне адски весело и легко на душе, а еще пробирает адреналин. Как скоро нас поймают?

Одно я знаю точно, в школу мне никак нельзя. Если выявят по нашим отпечаткам, мало не покажется. Придется прятаться и играть в догонялки. Оливер будет рад такой вести.

Ставлю всю свою челюсть, что он после услышанного рассмеялся и захлопал в ладоши, приговаривая, словно старая бабка-ведьма: «молодец, малыш Кэй, молодец». Иначе и быть не может.

Я слышу крики с улицы, в окне вижу Фрею и трусливого, дрочливого хахаля, торащегося на нее ошарашенными, огромными глазами и выставляющего раскрытые ладони вперед, защищаясь. Фрея переходит с крика на повышенный тон, а после орет, размахивая руками и наступая.

— Ты меня задрал, свали, извращенец!

Я запрыгиваю в шорты и напяливаю на ходу футболку, в руках у меня снова появляется сигарета. Иду к ее дому шустрым шагом. Она, словно дикая кошка, смотрит на меня, ее хахаль с мольбой пожирает меня взглядом. Не слишком интересно думать о чем была эта мольба.

Я проскальзываю мимо них, туша сигарету о перила, и оставляю ее там же, захлопываю дверь ее дома с обратной стороны, поднимаюсь наверх и заглядываю то в одну комнату, то в другую. Вторая оказывается ее.

Скольжу взглядом от заправленной бережно кровати к столу, над которым висят две фотографии в рамочке: ее и ее отец. На столе бардак, тетради валяются вперемешку с карандашами, подхожу ближе, рассматривая какие-то каракули, иллюстрации с природой, с видом за окном, с криво и на быструю руку нарисованным пьяным отцом. Поднимаю несколько листочков, слышу ее спешные шаги по лестнице, когда она хватает меня за руку, я успеваю заметить в кучке бумаг в клеточку свой портрет в три четверти.

Фрея дергает меня от стола так резко, что я от неожиданности падаю на кровать, располагающуюся у противоположной стенки. Ее стойка уже говорит за нее: она в ярости.

— С чего ты решил, что можешь забраться ко мне в дом, так еще и перед моим носом? — зло выплевывает она каждое слово.

Я растягиваюсь на ее кровати, изучая снизу-вверх ее внешность заново, словно никогда не занимался этим ранее, пока курил.

Мне немного интересно, ушел ли ее хахаль или стоит под дверью, собираясь подрочить на наш разговор, не скажу, что второй вариант меня забавляет меньше первого.

Она красива, особенно сердитой. В ней определенно что-то есть, хоть она не походит на мой типаж девушек. Может, я как-то строго о них сужу? Продолжаю ее рассматривать. Брови, морщинки, складки проступающие между ними, наморщенный от негодования лоб, потемневшие глаза, руки в бока. Сварлива, но прекрасна. Ее телосложение достаточно женственно, но прочно. Пожалуй, странноватое определение, но именно такой я и могу ее охарактеризовать.

Она сильна, и эта сила проявляется в ее фигуре, при том миловидное лицо продолжает таким оставаться. Ее темные, пушистые вьющиеся волосы сейчас причесанно покоятся на плечах. Ох уж эти выступающие ключицы… Но я никогда не чувствовал к ним никакого эстетического наслаждения у девушек и женщин, сколько бы не повидал.

Это как у парней вены. Девушкам такое нравится, они что-то испытывают, глядя на них, и создалось впечатление, что парни тоже что-то испытывают при виде ключиц, но, видимо, я ломаю эту систему.

Она все еще ждет моего ответа, и, когда ее терпение лопается, она хватает меня за ногу, и я не могу не засмеяться. Святой Иосиф, пожалуй, это самое безобидная попытка от меня избавиться, которая только случалась со мной.

Фрея злится, закипает и начинает тараторить, напоминая мою мать в периоды, когда так вот так же взъедалась на отца просто «потому что».

— Что тебе от меня надо?

— Нарисуй меня.

Она замирает, растерянно бегает по моему лицу глазами, пытаясь, судя по всему, меня как-нибудь отшить. Я еще не забыл про рисунок, хоть и увидел его краем глаза, но на все сто процентов уверен, что на нем я, а не кто-либо другой.

— Хочу, чтобы ты меня нарисовала.

— Хочухалка не выросла, — фыркает она.

— Выросла.

И я улыбаюсь, глядя на ее покрасневшее от гнева и беспомощности лицо.

Фрея переводит взгляд на открытое окно, из которого раздаются крики, играющих детей. Когда она вновь смотрит на меня, то ее глаза выглядят куда печальнее, а эмоции тускнеют. Она обнимает себя за плечи, трепля.

— Ты слышал про происшествие на трассе?

Я мгыкаю в ответ, закрывая глаза. Словно фильм, записанный на пленку, проносятся кадры с столкновение, как одна за другой мялись под колесами фуры, как одну из легковушек снесло, как я побежал к ней… Плачь опечаленной матери с дырой в сердце. Я помог и утешил ее, дал самое настоящее лекарство от всех болезней и видов боли. Я даровал ей смерть.

Открываю глаза, кадры исчезают, а Фрея все так же стоит на том же месте, она не смотрит на меня, смотрит на стену с фотографиями.

— В чем дело?

— Иногда я боюсь за отца. И, Боже правый, узнай я о таком ранее, когда он все еще был дальнобойщиком, наверное, не смогла бы пережить осознание того, насколько опасность может исходить от таких психов… которые… — она все не могла подобрать слова, мысли в ее голове, вероятно, путались, — которые поступили бы так, создали такую ситуацию напрасно. И ведь, где теперь семья того дальнобойщика? Как его дети будут жить, зная, что кто-то зарезал их отца, пока тот мирно выполнял свою работу? Где справедливость? Он же не делал никому дерьма, так почему он его получил? Почему те, кто ответствены за смерти всех этих погибших в катастрофе людей, все еще свободно ходят по земле? Почему они не гниют? Это же не случайное ДТП! Еще этот Герман, блятский Герман! Как же он меня задрал! У него нет души, сочувствия, он думает только о том, какого размера у меня бюст, и как классно было бы мне вдуть, — на последних словах ее лицо морщится от отвращения, она все больше обнимает себя за плечи, расхаживая по комнате. — Ебанный девственник!

Хочу хохотнуть и сказать: «очень ожидаемо», но молчу.

Ее глаза роняют слезы, и хоть я этого не вижу, но слышу всхлип, когда она поворачивается ко мне спиной, утирая лицо. Встаю, подхожу и опускаю руки на ее талию, обнимая со спины, укладываю подбородок на ее плечо, Фрея не реагирует, так что я крепче обнимаю ее, прижимая к себе. Мне нравится, как пахнут ее волосы. Шампунь с ароматом орхидей, ее кожа пахнет гелем для душа и ею.

По ее шеи бегут мурашки, вызванные моим дыханием, я целую ее в пульсирующую на шеи венку и закрываю глаза. Провожу носом вдоль, выдыхая, и Фрея вздрагивает. По ее коже бегут мурашки, она кладет свои руки поверх моих и подставляет шею сильнее, наклоняя голову в бок.

Ее дыхание прерывисто, мое томно. Мне нравится ощущать ее тепло, ее близость, различные непристойные фантазии лезут в голову и снова кадрами.

Я отрываюсь от занятия, ощутив, как начинает тянуть внизу живота и в паху. Поглаживаю ее волосы одной рукой, другую продолжаю держать на ее талии. Фрея больше не плачет, не истерит и не кричит. Отстраняюсь, она помутневшим и ничего непонимающим взглядом смотрит на меня, провожая мой уход.

***

Жирдяй протягивает банку с колой. Мы стоим у супермаркета и ждем, пока Оливер запугивает малышню и слабых, беззащитных подростков-изгоев, подчищая их карманы. Додик затерялся в магазине одежды через дорогу.

Мы были даже не в своем районе, где-то подальше от дома и поближе к проблемам, как считал только я один. Остальные думали, что мы в фильме, где каждый из них — главный герой, а главный герой не может умереть раньше конца. Но, как они определяют, когда наступит этот самый конец, не понятно, поскольку смерть у них воспринимается как одно из событий. И вот он — замкнутый круг.

— А ты герой, — пихает меня в плечо жирдяй, усмехаясь.

— Герой по несчастью?

— Даже если так. Какая разница? Ты не должен париться из-за чьих-то смертей, учитывая, что ты и являешься причиной их смерти. Понимаешь?

Не понимаю, пожалуй. Жирдяй говорит в точности как девственник, впервые в жизни всунувший какой-нибудь непривлекательной мужеподобной девке, и теперь ходит и гордится этим, словно выебал весь гарем красавиц.

— Ты же понимаешь, что стоя вот так вот, ты можешь напороться на копов, которые быстро сложат два и два.

Жирдяй гортанно гогочет.

— Ага, и как ты это себе представляешь? — и он начинает пародировать. — Хэй, вы двое, вы что, стоите у супермаркета? Может, вы еще и фуру украли, и людей посбивали? Арестовываем!

Закатываю глаза. Иногда хочется его пырнуть или забить как свинью, причем не важно кулаками или «что под руку попадет».

— Оливер!

Мудень оборачивается на меня, его лицо непроницаемое, но когда он фокусируется на моем лице, то растягивает губы в едкой ухмылке и ждет.

— Давай, заканчивай дуристику, наскучило!

Оливер лыбится шире, его рожа так и трещит от этой жуткой улыбки. Я чувствую.

Машина шумно проезжает мимо нас, следом мимо Оливера, я провожаю ее взглядом. Меня начинает грызть паранойя. Еще с того, блять, момента она не покидает меня. Смотрю на дамочку, выходящую из авто, вроде приличная, безопасная.

Оливер следит за моим взглядом, его внимание приковывается к машине, он подмигивает мне и идет вперед, позабыв про десятилетку, от которой карманные требовал.

Жирдяй следует за ним, явно уловив намек, предназначающийся мне. В этот момент додик открывает дверь, выплевываясь на улицу и придерживая дамочке дверь.

— Кол! — кричит ему Оливер и тыкает пальцем в девушку возле него, а потом на машину.

Додик подзависает в проходе, открывает рот, закрывает, достигнутый намеком, и идет вслед за девушкой. Оливер оглядывает машину со всех сторон, заглядывая даже снизу.

— Малыш Кэй, тебе нравится?

— А ты хочешь мне ее подарить?

Он, польщенный моей догадкой, давит лыбу и хлопает по бамперу ладонью. Черный «Ранч Ровер 5», если не ошибаюсь. Громадина.

— Нам нужна будет закуска.

Я приближаюсь к нему, на замечая, как тоже начинаю улыбаться, оглядываю салон через единственную нетонированную лобовуху.

Звон колокольчика, из-за двери показывается додик со своими двумя пакетами вещей и ключами от «Ранч Ровера». Зубасто улыбается, выглядывая из-под темной челки.

— Ну так что, — Оливер ловит брошенные ему ключи и галантно открывает мне дверь возле водительского, — выберем парочку красивых?

И как я могу ему в этом отказать, когда он такой «добрый и веселый» парень?