1. Омут.

Стоя на краю ебанной крыши, ебанной многоэтажки, я смотрю на утреннюю зарю, на город. И уверен, что это последнее, что я увижу.

***

Фрея была моей соседкой и первой знакомой, когда я только переехал в Америку. Здесь у меня не было никого. Я сбежал. Не знаю, от проблем, или от семьи, или от людей и мест, окружающих меня там. Я чувствовал, что нуждаюсь в свободе, в некой разрядке. Я хотел получить эту разрядку за счет переезда, но чего-то нихрена не ощутил.

Фрея лежит на диване моей гостинной. В семье у нас достаток средний, так что я никогда ни в чем не нуждался, но и на родителей с «хочу» не налегал. Не чувствовал необходимости. А карманные деньги всегда копил (опять же, в падлу было тратить, разве что на сигареты). Поэтому сейчас я бытую в съемном небольшом двухэтажном домишке в одиночестве, хотя Фрея иногда да наглядывает, когда хахаль какой-нибудь не позвонит.

— Может, прекратишь дымить как паровоз? — возмущается она, несильно толкая меня ногой в спину.

— Это мой дом, отъебись, — затягиваюсь и посылаю в воздух кольца дыма, наблюдая за ними. — Сходи за энергетиками.

— А сам-то?

— А я тебя подожду, — тяну я, стряхивая пепел в пепельницу, уже забитую, — блять, — подойдя к окну, открываю форточку да вытягиваю руку пониже, чтобы пепел не прилетел в лицо. Он разлетается как прах старика на ветру.

— Свинья, — бросает она мне, вскакивает как саранча с дивана и уходит к выходу.

— За энергетиками?

— Пошел нахрен, Робби.

Фрея хлопает входной дверью и покидает мою обитель, а я снова один, варюсь в этом пиздецком одиночестве среди пустых банок энергетиков и разбросанных то тут, то там пачек сигарет. И когда я только успел так засрать гостиную?

Вернувшись на диван, шурудю рукой в поисках пульта в матрасе, а найдя, листаю каналы.

Телевизор мне оставил владелец, чтобы я не скучал, но меня не веселила эта плоская коробка с говнопередачами.

Выключаю его, я по быстрому натягиваю на себя штаны и тонкий черный худак и выхожу на улицу. А лучше бы дома сидел.

Печет как в адском котле, хотя стоит грёбанный октябрь, когда к нам должны нагрянуть изменения в погоде? Я не ебу.

Зато «принц», по прозвищу «давалкин», стоит у дома моей соседки, хотя пару ночей назад стоял на коленях перед одним пацаном из школы. Усмехаюсь, но не то, чтобы радостно. Этот ублюдок тут уже неделю отшивается, внимания хочет ее.

Подумав, посмотрев на беднягу ненасытного, подхожу к нему.

— Хей, приятель!

Он смотрит на меня и улыбается в ответ, но как-то неуверенно.

— Привет.

Мы пожимаем друг другу руки и хлопаем по спинах, как и положено пацанам, которые в жизни не общались.

— Как жизнь? Приударил за моей соседкой?

Он и вовсе смущается. Вот так овощ.

— Она классная.

— И жопастая, не по наслышке знаю.

Его нижняя губа дергается, и я внутри себя смеюсь ему в его прыщавое лицо.

— Ладно, поживай, приятель!

И удаляюсь дальше по тропинке. Там, в конце улицы супермаркет, вот к нему-то и пойдем.

А вообще удобный район, все рядом, даже ебанная гопота с пушками, считающие себя самыми крутыми, ведь они могут угрожать людям, обворовывать их и запугивать до полусмерти. А на деле группировка пидорасов, половина из которых безмамкины подсосники, что нашли в каком-то отбросе свою мамочку и бегают за ней, смеясь с каждого высера.

В супермаркете стоит божественная тишина, наконец в этом гребанном хламовнике никто не орет и никому нож к горлу не подставляют. На кассе Билл — местный знакомый — быстро и бесстрастно пробивает мою покупку со свойственным ему похуизмом, я шлепаю картой по терминалу и прощаюсь, бросив этому заработавшемуся студенту свое привычное «пока, дрищ». Дрищ потому, что худющий пиздец, да и лицо у него такое, что вызывает только жалость.

— Хей, Кэй!

Я резко пригинаюсь, и в этот самый момент над моей головой пролетает пуля, а позади меня раздается свист.

— Трусливый кусок дерьма пожаловал, — гремит его голос, выглянув из-за стеллажа, вижу Оливера с его ебучей улыбкой на все ебало. Это самая уродливая и жуткая улыбка, которую мне только довелось увидеть. Оливер хлопает по плечу Билла, выходя из кассы. Так этот мудень ждал меня?! — Выходи, приятель, или я прострелю кассиру мозги, малыш Кэй.

Мне хочется застонать от досады, а от злости разбить Оливеру самодовольную рожу, но он с пушкой. Пробираюсь на корточках, шурша подошвой кед, направляюсь к выходу, а когда дверь оказывается так близко, набираю в грудь воздуха и резким выпадом бегу вперед. Ничего личного, Билл, ты бы поступил точно так же.

Пули одна за другой впечатываются в стеклянную поверхность двери, разбивая ее в крошку.

— Сука! — осколки стекла летят мне в затылок и шею.

Я касаюсь затылка и вижу капли крови на своих пальцах.

— Вот черт…

— Стой, трус! — орет как сумасшедший Оливер и идет ко мне, но я уже бегу, однако не в сторону дома. Нет. Я не настолько лишился ума.

Какие-то дома, переулки, повороты. Я стараюсь идти по кругу, чтобы в итоге выйти на свой дом. Стоя со стороны соседа, располагавшегося позади моего дома, решаю пересечь его участок, дабы не совершать полный круг.

Газон у соседа стриженный, ни то, что у меня. Голову печет ядерное солнце, а затылок и шея ноют. Я даже не уверен, что у меня есть аптечка.

Соседская маленькая собачонка выбегает на задний двор через запасной вход, смотрит на меня, тявкает и лезет к ногам, сначала мне кажется, что она меня хочет укусить, но потом… потом я вижу, что это абсолютно глупое животное хочет, чтобы я ему лапы отдавил.

— Да уйди ты нахуй! — рявкаю на нее.

Та наступает на мой ботинок, и мое терпение лопается, я пинаю псину в брюхо и она слегка подлетает, барахтая лапами, и скулит.

Я перелезаю через забор, дышащий мне в пупок, и оказываюсь у себя. Но не у себя.

***

Ватка смоченная перекисью касается раны на моей шее, и я шиплю, сжимая зубы, до противного скрипа.

— Терпи, — грубо бросает Фрея и дует мне на шею, опаляя расслабляющим холодком.

— Это он, — утыкаюсь ладонями в глаза так, что аж вижу блеск и шум.

— В смысле? — она замирает и наклоняется ближе ко мне, я это чувствую. — Кто он? Тот, что стрелял в дверь супермаркета.

— Мой английский пожизненный кошмар, — мне срочно нужны сигареты, хлопаю по карманам, а в глазах мутная пелена. Так хуево, что блевать хочется. — Этот мудень подсадил меня на наркоту в четырнадцать. Он из компании. Я раньше состоял в ней. — не нахожу сигареты, — блять! Дерьмо!

Вскакиваю и хожу по комнате. Но это не моя. Это комната Фреи.

— Боже, успокойся, психованный, на, — она подходит к красной кожанке, достает из нее пачку и протягивает мне, затем пялится с прищуром на мои штаны и тянется к ним.

— Что ты…

В ее руках появляется еще одна пачка сигарет. Моя.

— Спасибо, — отдаю ее пачку и беру свою. Фрея не спускает с меня встревоженных глаз. — Чего?

— Робби, как он оказался здесь? Как он нашел тебя? Тебя что, совсем это не волнует? Что тут вообще, черт вас двоих побери, происходит?

— Да блять, — выдыхаю, опираясь руками на какой-то комод. Я что, настолько идиотом выгляжу? — Почему ты думаешь, что меня это не волнует? Я сам не знаю, ясно?

— Но ты не выглядишь взволнованным, а что если он знает теперь, где я живу? — ее лицо становится невзрачным, эмоции буквально плывут, смешавшись в пустую маску с влажным блеском в уголках.

— Нет, нет, — делаю шаги к ней, — я же не дурак, Фрея, — беру ее за плечи, но она смотрит сквозь меня, немного потрясываю, надеясь привлечь к себе внимание, — эй, я зашел сюда через соседа сзади моего участка. Этот утконос, скорее всего, даже не стал следовать за мной.

— Почему ты так в этом уверен?

Ее взгляд касается моих глаз, и я тут же теряюсь. Блять, понимаю, что нихрена не смотрел назад, не проверял, идет ли за мной тот ублюдок Оливер.

— Потому что никто меня не приследовал, — слабо улыбаюсь, надеясь, что мое лицо не выдает, что я в том еще замешательстве.

Ее руки резко убирают мои, отталкивая от себя, я пошатываюсь. Фрея отступает на пару шагов назад, упираясь в стену.

— Нет, нет, ты ни черта не осознаешь?! — ее внезапный крик заставляет меня вздрогнуть. — Он нашел тебя в другой стране, ты думаешь он твой дом не найдет?

У нее начинается истерический смех, и она прикрывает рот рукой, спускаясь вниз по стене.

— Эй, эй, эй! — ловлю ее я, не давая упасть. — Не накручивай себя так, а то помрешь от стресса уже завтра.

— Убирайся из моего дома, — шепчет она. — Убирайся. Из моего. Дома! — Фрея снова отталкивает меня, словно я тряпичная кукла, в которой завелись клопы и ее отправляют на помойку.

Но я ничего не говорю. Почему я вообще пытаюсь её утешить? Кто она такая? Блядская соседка-шлюха? Слышал я про нее слушки. Пусть катится на хуй. Разворачиваюсь и твердо ухожу. Нахер шлюх.

Стоит мне выйти из дома Фреи на тропу, как меня тут же охватывает паранойя, и мне начинает казаться, что за мной следят. Чувствую, как зашкаливает пульс, стучащий в моих висках, и как заходится сердце, причем где-то в животе. Ворочаюсь, но никого не вижу, ни одной знакомой рожи, а я знаю, если Оливер приезжает, то приезжает не один. С ним целая бригада психов, таких же ебаннутых как и он сам.

Оборачиваюсь в сторону своего дома, и в меня впечатывается маленькая девочка на самокате, толкаю ее, и она уже кажется мне пятилетним мальчишкой. Оно теряет равновесие, падает, смотрит испуганно на меня, хотя это я тут пересрался, и, вскочив, убегает, волоча позади самокат.

— Господи, убей моих недругов, да избавь от паранойи, — взмаливаюсь я Богу, сведя ладони и уткнувшись лицом в небо.

Понимаю, как тупо выгляжу на пустой улице, средь бело дня. Бог от меня отвернулся и игнорирует. Он всегда меня игнорирует, наверное, поэтому я и бежал. Не знаю.

***

Сранная головная боль. Хочу спать, но вот уже во второй раз отключаю будильник, который пытается разбудить меня целый грёбанный час. Будильники я ставлю обычно каждые полчаса, когда нужно куда-то идти, а «куда-то» — это в школу. Поджечь бы ее, как это делают другие подростки в «крутых» американских сериалах, и смотреть на нее, как на лучшее кино в истории. Но пока это только мои размышления при головной боли.

Закрываю глаза и набираю полную грудь, затем медленно выдыхаю. Открываю глаза.

Реальность никуда не исчезает и все вокруг — не просто сон. Я лежу на диване в гостиной. Хрен я когда-нибудь доберусь до собственной спальни.

За окном светлынь, солнце пробивается через стекло, пуская в комнату пакостные лапти. И я лишь чаще начинаю жмуриться, ведь светит оно прямо мне в лицо.

Перебарываю лень и поднимаюсь. От многочисленных пропусков могут возникнуть проблемы и если они появятся, то сюда вмешают и моих предков, а мне ой как не хочется втягивать их во всю эту хренотень, чтобы потом выслушивать.

Стоило мне открыть входную дверь, как я застываю, упялившись на человека, растянувшегося на моем крыльце. Оливер курит тонкую сигарету, но заслышав меня, оборачивается, криво ухмыляясь.

— Думал, не найду, щенок? Эд

Я ни разу не сомневался, что он найдет меня. Он приперся в Америку вершить дерьмо. Он король дерьма и хочет заполучить меня, чтобы я стал кучкой дресни в его вонючем мессиве.

— Проваливай, Оливер, — отчеканиваю я, вкладывая в свои слова все равнодушие и похуизм, коим хочу обладать. Но ни первое, ни второе — не мое.

— У щенка отрасли клыки или еще растут? Будешь меня кусать?

— Могу послать тебя максимум на хуй.

Оливер смеется словно психопат, проглотивший курильщика. Мерзко.

— Нет, Роб, не можешь.

Сигарету он зажимает меж зубов, встает и направляется, не спеша, ко мне. Его холодная рука с хлопком опускается на мое плечо. От вони, что исходит от него, хочется зажать себе нос, либо оттолкнуть этого вонючего муденя, который не удосуживается даже помыться да почистить зубы.

— Что такое, напряжен? Расслабься, я свой.

— Очень вряд ли, — все же скидываю его руку, — мне нужно идти.

— В школу? Ты ее перерос по соображениям.

Оливер снова хватает меня за плечо, и я жалею, что поздно реагирую, замахиваясь на него, потому что к моему животу прижимается лезвие, а он, падла, давит сверху.

— Тише-тише, проткнешь пузо, — шепчет Оливер, приближаясь ближе к моему лицу и выдыхает насмешливую улыбку, показывая страшные желтые поломанные зубы. — Ты сегодня пойдешь лишь со мной, ясно?

Я сглатываю. Сука.

Лезвие перестает упираться в мой живот, и я выдыхаю полной грудью, в ушах гудит. Слышу шум и боковым зрением вижу, как Фрея выходит из своего дома. Заставляю себя на нее не пялиться, но, кажется, Оливер замечает мой беглый взгляд, поскольку его губы растягивает обкуренная улыбка.

То, что он не в себе — видно издалека.

Мы сходим с крыльца и движемся в сторону супермаркета, переходим дорогу, проходим несколько кварталов, и Оливер тормозит нас напротив старого чуть ли не разваленного дома. На Божьем Слове он держался или на сопле этого мудак, не понятно. Мы заходим внутрь.

Обшарпанная гостиная со старыми, прогнившими обоями, которые раньше, вероятно, были светло-бежевого оттенка, теперь имеет грязно-зеленый градиент. Деревянный пол жутко скрипит.

Мы проходим на кухню, Оливер достает из пожелтевшего холодильника две банки пива и подкатывает одну мне через стол. Я принимаю. Оливер усаживается на подоконник, присосавшись к банке, в свободной руке у него покоится зажигалка; пачка сигарет торчит из кармана, норовя выпасть.

— Вот мы и приехали покорять Америку, да, дружище? — протягивает лениво он.

— Оливер, возвращайся в Англию.

— Без тебя? Нет, брат. Мы останемся оба тут. Тут же прикольно. В Англии сложнее доставлять людям неудобства. И проблематичнее.

— Как ты узнал, где я?

— Твоя матушка напела. Говорит, сыночек ее давно про нее и про отца забыл. Волнуется старуха, попросила меня за тобой присмотреть. Мне-то она доверяет.

Пальцами сжимаю банку чуть сильнее, и она поскрипывает. Блядский мудень. Ну, конечно, моя мать ему больше доверяет, он же ей как старший сын. Он часто попадал в ее поле зрения рядом со мной и дружелюбно улыбался, пряча за этой искусственной маской любезности гнилую натуру.

Она никогда не знала, куда Оливер меня водил и чем мы занимались на заброшках и в подвале его дома.

У Оливера нету предков. Его мать — наркоманка со стажем. Сдохла, когда ему было два года, а тело его отца так и не было найдено, но я до сих пор полагаю, что его убил Оливер. Они никогда не ладили, и из их дома доносились вечные крики, шум бьющейся посуду, крушение деревянных шкафов.

Однажды, возвращаясь со школы, когда я проходил мимо их дома, из их окна со стороны кухни вылетели тарелки от барабанной установки, следом за ними полетела маленькая красная укулеле.

Оливер выглянул в окно с ошеломленным и напуганным видом, потом посмотрел на меня, выражение его лица стало гневным, и он исчез.

В тот вечер я был последним, кто видел его отца и страх Оливера.

Теперь передо мной сидит обкуренный пацан, смотрит на меня изучающе и тянет пиво.

— Мы не виделись с тобой пару месяцев, но в тебе словно что-то изменилось, — Оливер затягивается, — взгляд стал… менее жестоким.

Хочу выйти из этой комнаты, хочу сбежать из этого чертового дома как можно дальше.

— Запоминай, где мы находимся. Ты часто сюда будешь ходить.

— Зачем ты приперся?

Оливер закатывает глаза, раздражаясь.

— Ты как попугай. Бесишь.

— Мог бы не приезжать, и я бы тебя не бесил.

— И чтобы ты начал спокойную, мирную жизнь? — он смеется. — Нет, так не пойдет, дружище. Пойдем.

Проходя мимо, он хлопает меня по плечу и слабо дергает, хотя его рука спадает, не уцепившись. Мы проходим коридор. Он отодвигает защелку и открывает дверь в подвал, смотрит на меня, приглашая войти первым. Я, не колеблясь, иду. Но все еще хочу бежать.

Чем ниже спускаюсь, тем учащеннее становится мое дыхание и громче звуки, доносящиеся оттуда. Напоминают стон.

Датчик реагирует на мои движения, и лампочка вспыхивает. Девушка с завязанным тряпкой ртом смотрит на меня расширенными глазами, сидя привязанной к стулу жесткими веревками. У нее опухшие от слез глаза, а щеки красные.

— Рита, — облокачивается о стенку Оливер. — Моя новая девушка.

Я иду к ней, хочу развязать ей руки, но слышу щелчок, характерный для заряженного пистолета. Смотрю только на девушку и не могу поверить своим глазам. Все повторяется. Все возвращается.

— Не трогай ее.

— Отпусти ее, Оливер, грёбанный ты маньяк, — шиплю на него. Нарастающая злость так и пробирает меня; с каждой секундой все больше накрывает своей волной, когда гляжу на этого ублюдка. Улыбается.

— Ты же знаешь, никто не выйдет из этого дома живым. Кроме нас с тобой.

— Ты тоже не выйдешь.

Он направляет на меня дуло пистолета и прикуривает, лениво выпуская дым.

— Мне интересно посмотреть, как ты это осуществишь, малыш Кэй. Но перед этим… — он замолкает. Тянет. Смотрит на меня, пытаясь что-то во мне прочесть. Что-то увидеть. — Убей ее.

Кладет заряженный пистолет на пол и подталкивает ко мне мыском ботинка.

— Нет, — толкаю пушку обратно да посильнее, она ударяется о стену.

Оливер хмыкает и неспешно, оттолкнувшись от стены, делает шаги навстречу, высовывая что-то из заднего кармана джинс.

— Ты всегда любил холодные оружия больше.

И в его руке появляется нож-бабочка. Оливер вкладывает нож мне в ладонь, сжимает ее и отходит на несколько шагов назад, глядя на меня с такой довольной, блядской рожей, словно я его творение, коим он восхищается.

— Сделай это ради всех тех девушек, что ты убил.

— Не хочу, — отпираюсь и начинаю дышать чаще, но ничего с этим поделать не могу.

— Хочешь. Убийца никогда не перестанет быть убийцей, пока на его счету есть жертвы, а как мы оба знаем — счет обнулить невозможно.

Я смотрю на девушку. Рита. Не встречал еще девушек с таким именем. Она будет моей первой. Но, к сожалению, ни в ряду жертв.

Может, он прав?

Своим переездом я не отмою все то дерьмо, что натекло в мою жизнь еще в Англии.

Да, пожалуй, этот псих в чем-то прав, хоть мне и не хочется этого признавать.

Мои медленные два шага заставляют глаза девушки расширяться все больше. Она мотает головой, умоляет, и мне хочется, чтобы ее мольба была не напрасна, но…

Голос в голове затихает в тот момент, когда лезвие ножа проходит с легкостью по ее шеи, цепляя артерию. Фонтанчик крови извергается мне на одежду. Я все еще не могу прийти в себя, словно все, что я делаю, происходит в омуте, и я в нем тону как часть, а не как целое. Хочется за что-то зацепиться. За свою человечность. Да, это единственное, на что я могу полагаться.

Тяжелая рука падает мне на плечо, притягивая к себе. Он гогочет мне в ухо, довольный моей работой.

— Это только начало, малыш Кэй. Я верну тебя в строй.

Шарканье ботинок о пол, следствует о его уходе. А я все еще не могу очнуться.