Лёшенька.

В селе Морозовке, что притулилось меж болот да кривых вишен, словно старая заплата на Божьей ризе, хоронили Марью Сергеевну. День выдался мерзопакостный, небо - свинцовое, низкое, словно гробовая крыша, придавившая мир. Сырая земля чавкала под ногами, цепляясь за сапоги, как грешная душа за краешек рая. А воздух! Воздух был густ от ладана, перегара да немой тоски, что висела над толпой тяжелее мокрой дерюги.

И среди сего унылого сборища - Прасковья. Прасковья-краса, баба статная, ликом пригожая, с глазами, что некогда смеялись, как два солнышка в купели, а ныне - потухли, стали глубже омута в заповедном колодце. Горе согнуло ее пополам, аки мельничный жернов на хрупкой шее. Детишки, Оксанка да Петрик, жались к юбке, испуганные чужим плачем да непонятной тишиной матери, что стояла, как каменная баба посреди поля. Муж, Иван, здоровенный мужичище с лицом, словно вырубленным топором, шумно сморкался в кулак, утирая слёзы, что лились не столько по теще, сколько от вселенской несправедливости выпивки, прерванной столь некстати.

Священник, отец Никодим, человек видный, но с вечно подтекающим носом, тянул «Со святыми упокой» таким заунывным гласом, что и мертвые, кажись, затосковали бы вторично. Родня - тетки сопливые, дядья пьяные, кузины с глазами, бегающими в поисках сплетни, - переминались с ноги на ногу, зевали в кулак и украдкой поглядывали на Прасковью: "Глянь-ка, Фекла, Параска-то... будто и не плачет вовсе. Каменная. Али сердце иссохло?"

И вот, в самый миг, когда гроб, скрипя, опускали в сырую яму, сквозь толпу, как лезвие сквозь сало, прорезался он. Прасковья подняла голову - и сердце ее, мертвое, казалось бы, колыхнулось, как гадюка под солнцем. Юноша. Высокий, до нелепости строен, в кафтане старинного покроя, темно-синем, как ночь перед грозой. Лицо - бледное, как с иконы. Волосы - темно-русые, чуть ниже плеч, будто спелая рожь, полегшая от ливня. И глаза... О, Господи, глаза! Глубокие, нездешние. В них плавали отсветы звезд и вековая тоска. Он стоял чуть поодаль, под кривой вербой, и смотрел. Смотрел прямо на Прасковью. И улыбнулся. Улыбнулся так, что у нее поджилки затряслись, а в утробе что-то холодное и сладкое шевельнулось. Улыбка та была кроткой и вместе с тем... ненасытной. Как у волка, учуявшего кровь.

"Кто сей?" - прошелестело на губах Прасковьи, голосом чужим, дребезжащим. Она дернула за рукав сестру, Одарку, бабу простодушную, с лицом, как печеная картошка. "Одарка! Глянь! Парубок тот... под вербой... Кто таков?"

Одарка, покраснев от напряжения, уставилась туда, куда тыкал дрожащий палец Прасковьи. Насупилась. Потом перевела взгляд на сестру, и в ее добрых, коровьих глазах вспыхнул ужас. "Що ти, Парасю? Під якою вербою? Там нікого, окрім старого Пилипа, та й той у кущі сц... ну, справу робить. Ти з горя, сестро, бачиш те, чого нема! Бережи себе!" Одарка быстро перекрестилась, шарахнувшись от Прасковьи, будто от прокаженной.

И тут Прасковья поняла: толпа отодвинулась. Образовался вокруг нее пустой круг. Родственники косились, шептались, крестились украдкой: "Божья тварь, помутилась умом... Горе-то какое, мать родную схоронила... Гляди, и сама недолго..." Даже Иван, муж ее, хмуро буркнул: "Очухайся, баба! Осрамила!"

А юноша... стоял. И улыбка его стала шире, лукавее. Он медленно поднял руку, бледную, с длинными пальцами, и провел ими по воздуху в сторону Прасковьи. Жест был ласковый, притягательный и страшный. И не было в нем ничего человеческого. Только обещание. Обещание чего-то невыразимо сладкого и смертельного. Потом он шагнул назад - и растворился. Не отошел, не скрылся за деревом. Растворился, как дым от потухшей лучины. Остался лишь легкий, едва уловимый запах - сырой земли, прелых листьев и... чего-то сладко-приторного, как увядшие васильки на могиле.

Прасковья ахнула, схватившись за грудь. Сердце колотилось, как пойманная птица. Холодный пот выступил на лбу. "Не было... Не было никого?" - пронеслось в помутившемся уме. Но видение было так ясно! Плоть его, взгляд, улыбка... И запах! Она все еще чуяла его ноздрями, этот проклятый, сладкий запах тления и васильков.

Похороны кончились. Толпа, с облегчением вздохнув, потянулась к поминальным столам, где уже гудел, как улей, разговор да звенела посуда. Прасковья шла, как во сне, держа за руки детей, не чувствуя их тепла. Иван, на ходу доставая фляжку, бурчал что-то невнятное про "бабьи причуды". Одарка шла рядом, бросая на сестру тревожные взгляды, но молчала. Боялась.

Дом матери Марьи Сергеевны стоял на краю села, у самого леса. Не дом - избенка покосившаяся, почерневшая от времени и, казалось, от горя. Окна, как слепые глаза, глядели в чащу. Крыша поросла мхом. Возле крыльца зиял старый колодец, жерло его темное, бездонное, словно вход в преисподнюю. Сюда, в эту скорбную обитель, и пришли сестры после поминок. Детей забрал Иван к себе, в более крепкую избу. Прасковья же, будто притянутая невидимой силой, осталась. Ей нужно было быть здесь. В этом мраке. Среди вещей покойной. Среди немых свидетелей ее последних, одиноких дней.

В горнице пахло пылью, травами сушеными да чем-то еще... Тяжелым. Безнадежным. Прасковья молча ходила, касаясь грубой мебели, занавесок, выцветших от солнца. Одарка, тяжело дыша, разжигала печь.

"Отчего же матка наша так... от всех отшатнулась?" - нарушила молчание Прасковья, остановившись у окна, за которым уже сгущались сумерки. Голос ее звучал глухо, отрешенно. "Жила тут, словно затворница. От людей бегала. И... и наложила на себя руки. Зачем?"

Одарка ахнула, швырнув в печь охапку хвороста. Искры взметнулись. "Щоб тобі перець у печінках сидів, Парасю! Не гоже так про матку! Сама видно, не в себе!"

"Нет, Одарко, в себе", - тихо, но твердо ответила Прасковья, обернувшись. В глазах ее горел тот самый лихорадочный блеск, что пугал родню на кладбище. "Она... она мне писала. Редко, но писала. Перед самой... кончиной. Говорила... что полюбила. Безумно".

Одарка замерла, как вкопанная, с поленом в руке. Лицо ее стало багровым от негодования и изумления. "Полюбила?! Матка наша?! Да она ж бабка старая была! Хто?! Хто мог?!"

"Алексей. Звала его... Лешенькой", - прошептала Прасковья. Имя это, сорвавшееся с губ, обожгло ее, как поцелуй крапивы. "Молодой. Красивый... неземной красотой. Она писала... что ради него готова была в огонь и в воду. Что он... единственный свет в ее одиночестве. И что... что без него жизни нет".

"Брешеш!" - рявкнула Одарка, швырнув полено в угол. Оно гулко стукнуло о стену. "Брешеш, як сивий мерин! Матка наша - честная вдова! Да за юнаком каким?! Да чтоб наложить на себя руки?! Не верю! Не може того бути!" Она тяжело дышала, грудь ее ходила ходуном. Но в глазах, помимо гнева, читался страх. Страх перед безумием сестры? Или перед страшной правдой?

Прасковья не спорила. Она подошла к старому, почерневшему сундуку, стоявшему в углу, под образами, почерневшими от времени и копоти. Сундук этот знала с детства. Мать никому не позволяла его открывать. "Она... она хранила там самое сокровенное", - сказала Прасковья, проводя рукой по шершавой крышке. Под пальцами что-то щелкнуло. Потайной замочек? Старая защелка? "Найдем ли?"

Одарка, все еще фыркая, но одолеваемая жгучим любопытством, подошла. "Та плюнь ты! Старый хлам!"

Но Прасковья уже нащупала скрытый рычажок. Раздался сухой щелчок. Крышка сундука, скрипя, приподнялась, выпустив облако пыли и запах лаванды, смешанный с запахом чего-то старого, мертвого. Сестры заглянули внутрь. Старые платки, вышиванки, пожелтевшие письма... И на самом дне, под слоем ветоши - маленькая, из черного дерева, шкатулочка. Без замочка. Просто крышечка, притертая плотно.

Прасковья с благоговейным ужасом вынула ее. Руки дрожали. Одарка замерла, не дыша. Прасковья поднесла шкатулку к тусклому свету лучины. Тень ее огромной, как у духа, заколыхалась на стене. Она нажала пальцами на крышку. Дерево поддалось с тихим вздохом.

Внутри, на бархате выцветшем, темно-бордовом, как запекшаяся кровь, лежал медальон. Овальный, серебряный, тусклый от времени. Прасковья осторожно взяла его. Холодный металл обжег пальцы. Она нажала крохотную застежку. Медальон раскрылся.

И она вскрикнула. Коротко, как раненый зверек. Шкатулка выпала из рук, глухо стукнув о пол.

"Він!" - вырвалось хриплым шепотом. Глаза Прасковьи, огромные, полные нечеловеческого ужаса и... узнавания, уставились на миниатюру внутри медальона. "Він був там! На кладовищі!"

Одарка рванулась вперед, схватила медальон. В тусклом свете она разглядела прекрасное, бледное лицо юноши с темно-русыми волосами и глазами, полными бездонной тоски и обещания. Лицо того самого парубка с кладбища.

"Святий Миколаю..." - прошептала Одарка, крестясь судорожно. Лицо ее посерело. "То ж... то ж його образ? Лешеньки?"

Но Прасковья уже не слышала. Она стояла, прижав руки ко рту, глядя в темный угол горницы, туда, где только что мелькнула... тень? Или показалось? В ноздри ударил знакомый, сладкий и гнилостный запах - сырой земли, увядших васильков и любви, что сильнее смерти. За окном, в кромешной тьме, завыл ветер. Или это завыла нечисть, почуяв добычу?

Ночь над Морозовкой сгущалась, тяжелая, как свинец. А в проклятой избушке на краю леса только начинался первый акт древней, как сама скорбь, трагедии. Прасковья почувствовала, как холодная рука незримого гостя легла ей на плечо. Она не обернулась. Боялась. И... ждала.