2 глава. Ночной Гость.

Ночь в избушке Марьи Сергеевны была не просто темнотой. Это была плоть тьмы. Густая, липкая, дышащая. Она заползала в щели, обволакивала стены, давила на грудь, как мокрая глиняная плита. Одарка, сраженная увиденным в медальоне и жутким видением сестры, не выдержала. Залепетав что-то про "нечистую силу", "попов" и "срочный отъезд к мужу", она, не глядя на Прасковью, схватила узелок и, крестясь на все четыре стороны, выскочила в сени, а оттуда - в черную пасть ночи. Словно черт толкал ее в спину. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки свалилась глиняная миска, разбившись вдребезги. Прасковья вздрогнула, но не пошла подбирать черепки. Она стояла посреди горницы, замершая, как зайчиха перед удавом, сжимая в ледяных пальцах раскрытый медальон. Лик Алексея, бледный и прекрасный в тусклом свете лучины, глядел на нее из миниатюры. Те самые глаза. Бездонные. Обещающие. Убийственные.

"Лешенька…" - прошептали ее губы сами, против воли. Она швырнула медальон на стол, будто гадину. Он звякнул, подпрыгнул и замер, сверкая зловещим оком в полумраке.

Одиночество навалилось с удесятеренной силой. Каждый скрип старого сруба, каждый шорох мыши за печкой, каждый порыв ветра, вывшего в печной трубе протяжно, словно душа самоубийцы, ищущая покоя, - все это было его дыханием. Его присутствием. Дом был пропитан им, как тряпка дегтем. Запах - тот самый, сладковато-гнилостный, с нотками сырой земли и увядших васильков - стал гуще, ощутимей. Он висел в воздухе, как туман над болотом. Прасковье казалось, она чувствует его кожей, он въедается в волосы, пропитывает легкие. Она металась по горнице, зажигая все лучины, какие нашла. Но пламя горело как-то тускло, робко, не разгоняя тьмы, а лишь подчеркивая жалкие островки света среди безбрежного моря черноты. Тени плясали на стенах, принимая чудовищные очертания: то крюк балки, на которой повесилась мать, то силуэт высокого парубка с развевающимися волосами…

Она пыталась думать о детях. О Оксанке - теплой, родной, о Петрике - смешном, с вечно разбитыми коленками. О Иване… Нет, Иван был далек, как берег после шторма. Мысли путались, сползали, как мокрые нитки. Все заслонял он. Его образ, врезавшийся в память на кладбище. Его имя, выжженное в сознании письмами матери. Его улыбка в медальоне. Холодный ужас сменялся странным, липким ожиданием. Что, если… придет? Что, если… коснется? Мысль эта была постыдной, безумной, как желание прыгнуть в пропасть, но она пустила корни, ядовитые и цепкие.

"Нет! Нечисть! Проклятый!" - выкрикнула она вдруг, громко, в пустоту, пытаясь прогнать наваждение. Голос сорвался, зазвучал чужим, дребезжащим эхом под низким потолком. Она схватилась за голову. Горело все внутри. Горло сжал спазм. Она подбежала к кувшину с водой, стоявшему на лавке, отхлебнула. Вода была ледяная, мертвая, с привкусом тины из колодца. Не помогло.

И тут… лучины замигали. Не от сквозняка. Сквозняка не было. Воздух застыл, тяжелый и неподвижный, как в склепе. Пламя заколебалось, потянулось к углу горницы, к тому самому, где она мельком видела тень, - и начало гаснуть. Одна. Вторая. Третья. Тьма наступала, ползла по стенам, сжимая пространство. Последняя лучина погасла с тихим шипением, выпустив тонкую струйку едкого дыма. Абсолютная чернота. Глубокая. Глухая. Давящая.

Прасковья замерла. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться. Кровь гудела в ушах. Она не видела, но чувствовала. В углу. Там, где гас огонь. Что-то сгущалось. Не свет. Не тень. Материя тьмы становилась плотнее, обретая форму. И запах… О, этот проклятый запах! Он ударил волной, почти осязаемой, сладкой и тошнотворной одновременно, смешавшись с запахом страха, исторгнутым ее собственным телом.

Она не видела его появления. Он просто… был. Стоял в трех шагах от нее. Высокий. Неестественно бледный в кромешной тьме, будто светился изнутри мертвенным сиянием. Темно-русые волосы, длинные, как у девицы, обрамляли лицо, на котором горели два угля - его глаза. Они смотрели на нее. Пили ее. Впитывали ее ужас, ее одиночество, ее смятение. И улыбались. Той самой улыбкой, что была на кладбище и в медальоне. Кроткой, ласковой и бесконечно голодной.

"Цить, Прасковьюшка…" - прозвучал голос. Тихий. Мягкий. Как шелест шелковых покровов на гробу. И одновременно - металлический, пронизывающий до костей. Он исходил не из уст, а будто из самой тьмы, окружавшей его. "Не пужайся. Не гони. Я ж тебе зла не желаю…"

Прасковья отшатнулась, ударившись спиной о край стола. Стол качнулся, медальон звякнул о дерево. Холодный пот заливал лицо. Ноги подкосились. Она чувствовала, как дрожь, мелкая, как лихорадка, пробежала по всему телу. Хотела крикнуть - горло сжалось. Хотела перекреститься - руки не слушались, свинцовые.

"Кто… кто ты?!" - выдавила она наконец, хриплым шепотом, полным слез и ужаса. "Чого тоби треба?! Отчепись! Провались!"

Алексей (это был он, сомнений не было!) сделал едва уловимый шаг вперед. Не шевеля ногами. Он "поплыл" в темноте, как призрачное видение. Ближе. Его холодное сияние осветило край ее ночной сорочицы, дрожавшую руку, прижатую ко рту.

"Хто я?.." - повторил он, и в голосе его зазвучала какая-то странная, нечеловеческая тоска, смешанная с усмешкой. "Я - твоя доля, Прасковьюшка. Твоя любовь…" Он протянул руку. Длинную, бледную, с тонкими, почти изящными пальцами. Но Прасковья заметила - ногти были синими, как у утопленника. "Я прийшов… забрати усю ту важку скорботу…"

"Не пiдходь!" - вскрикнула она, отчаянно махая руками перед собой, как от назойливой мухи. "Не чiпай мене! Я… я верескну! Людей покличу!"

Его улыбка стала шире. Жуткой. Зубы блеснули во тьме неестественно белым светом. "Людей?" - прошептал он с легкой, ядовитой насмешкой. "Яких людей, серденько? Одарка твоя вже за три версти звiдси, мов опарена. А iншi… хто ж почує? Хто ж повiрить? Скажуть - з горя баба з глузду з’їхала. Божевiльна Прасковья…" Он снова приблизился. Теперь она чувствовала исходящий от него холод. Не зимний, а могильный, пронизывающий до костного мозга. Запах васильков и тления стал невыносим. "Не бiйся мене… Дивись…"

Он поднял обе руки, ладонями к ней. Жест был каким-то неестественно плавным, завораживающим. "Я… подарю тобі любов…" - зазвучал его голос, наливаясь густым, медовым ядом. "Любов таку… якої ти й не відала нiколи…" Каждое слово падало, как капля расплавленного свинца, прожигая разум. "Любов, що палить до тла… Любов, що вище життя й смертi… Любов… навiки."

Последнее слово прозвучало как приговор. Как заклятие. Оно повисло в липком воздухе избушки, заполнив собой все пространство, вытеснив даже страх. Прасковья почувствовала, как что-то внутри нее… поддалось. Какая-то стена рухнула. Ужас остался, но к нему примешалась невыразимая, запретная сладость. Искра безумия, зажженная его словами, его близостью, его неземной, мертвенной красотой. Она замерла, не в силах пошевелиться, глядя в эти бездонные глаза, пылающие в темноте.

Он медленно, как паук, плетущий паутину, протянул руку, чтобы коснуться ее щеки. Пальцы его были уже в сантиметре от ее кожи. Ледяное дыхание смерти веяло ей в лицо.

И тут - где-то на краю сознания, сквозь гул крови и наваждение, она услышала. Тоненько. Жалобно. Как звон разбитого стекла. Плач. Детский плач. Оксанки? Петрика? Звук пришел будто из другого мира, сквозь толщу тьмы и безумия. Но он был! Реальный. Живой.

"Дiти…" - вырвалось у Прасковьи стоном. Как ножом резануло по опутавшему ее мороку. Она рванулась назад, сбивая со стола медальон. Он упал на земляной пол с глухим стуком. "Геть!" - закричала она уже с дикой силой, с отчаянием загнанного зверя. Схватила первую попавшуюся вещь - тяжелый чугунный утюг, валявшийся у печки. Замахнулась. "Геть отсюда, нечисть пекельна! К бесам! К матери! Не чiпай мене! Не чiпай дiтей моїх! Провались!"

Ее крик, полный материнской ярости, казалось, на миг рассек чары. Алексей… нет, "оно" - замерло. Улыбка сползла с его лица, как маска. В глазах, вместо сладкого обмана, вспыхнула холодная, нечеловеческая злоба. Бледное лицо исказилось, на миг показав то, что скрывалось под личиной красоты - что-то гнилое, скользкое, древнее. Запах тления ударил с новой силой.

"Ти… ще не готова…" - прошипел голос, уже без тени ласки, скрежещущий, как ржавые петли. "Але… прийде час, Прасковьюшко… Прийде час, коли забудеш i дiтей, i мужа… i саме сонце… Будеш жадати лише мене… i тишини… i любовi… вiчної…"

Он не стал приближаться к утюгу. Он просто… начал таять. Не растворяться в дыму, а именно таять, как свеча под паяльной лампой. Края его фигуры потеряли четкость, поплыли, смешались с тьмой. Бледное сияние померкло. Только глаза - два горящих угля ненависти и обещания - еще секунду висели в воздухе, глядя прямо в ее душу. Потом и они погасли. Исчезли.

Тьма сомкнулась. Но она была уже другой. Пустой. Лишенной того леденящего, сладкого присутствия. Только запах еще висел - слабее, но ощутимый. И тишина. Гробовая. Давящая. Прерываемая лишь судорожными всхлипами Прасковьи, бившейся в истерике на грязном полу рядом с упавшим утюгом и холодным серебром медальона.

Она пролежала так, не зная, сколько времени. Минуты? Часы? Рассвет не наступал. За окном по-прежнему царила непроглядная чернота. Но где-то далеко, на краю села, прокричал первый петух. Звук был слабый, прерывистый, будто петух давился. Но он был! Знак жизни. Знак того, что ночь не вечна.

Прасковья поднялась. Медленно. Словно каждую кость ломали. Подошла к столу, нащупала кресало, кремень, трут. Руки дрожали так, что искры летели во все стороны. Наконец, одна упала на трут, вспыхнул крошечный огонек. Она раздула его, поднесла к новой лучине. Пламя, слабое, но живое, заколебалось, отбрасывая дрожащие тени.

Она посмотрела на пол. Утюг валялся черной глыбой. Рядом – медальон. Крышечка отскочила. Лик Алексея глядел на нее из темноты пола. Прекрасный. Проклятый.

Она не стала его поднимать. Не плюнула на него, как хотелось сначала. Просто посмотрела. И в душе ее, рядом с леденящим ужасом и остатками материнского инстинкта, проснулось что-то новое. Не любовь. Нет. Но… жгучее любопытство. Жажда. Та самая, о которой он шептал. Жажда узнать ту любовь, "якої не відала". Опасная, безумная искра. Она упала на подготовленную почву горя, одиночества и родового проклятия.

Петух прокричал второй раз. Громче. Настойчивее. Прасковья вздрогнула, отвела взгляд от медальона. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. Там, во тьме, за пределами хлипкого круга света от лучины, ее ждал Лес. И Колодец. И Тот, Кто только что был здесь.

"Прийде час…" - эхом отозвалось в ее памяти.

И она, к ужасу своему, поняла, что ждет этого часа. Ждет с трепетом, со страхом, но… ждет. Как ждут смерти после долгой болезни. Как ждут освобождения.

За окном, в ответ на ее мысли, будто усмехнулся Ветер. Или что-то другое. Прасковья не стала вслушиваться. Она знала ответ.