Синервенты

Массивное, широкое, вогнутое с лицевой стороны темно-рыжее здание, непонятно как создававшее впечатление приземленной статичности и в то же время чего-то невесомо-воздушного, настойчиво влекло к себе. Алан спешил к нему со всех ног, стараясь держать в поле зрения контуры, вычерчивавшиеся на фоне мутного, насыщенного смогом, наливающегося вечерней мглой неба. Если верхняя и средняя части строения, усеянные поблескивающими насекомьими глазами окон, были видны вполне отчетливо, то нижняя терялась в нагромождении архитектурного ансамбля, из которого оно выросло и над которым монументально высилось.

Здание выделялось в окружающем его пространстве, как Эйфелева башня посреди парижских ландшафтов, только без решетчато-эротичного изящества четырехногого символа Франции. Вокруг громоздились сплошные бетонно-стеклянные дебри крупного города, проходящего, насколько можно было судить, через очередную стадию метаморфоз, какие обыкновенно инициируются нечистыми на руку градоначальниками. По протянувшемуся сюда шоссе струился, источая беспокойную какофонию из шелеста шин и кряхтения моторов, разноцветный автомобильный поток, высоко над всем этим с буддийской размеренностью поворачивались стрелы подъемных кранов и проносились стайки птиц, а между этими двумя обладающими каждый своей собственной динамикой уровнями расположился еще один, застывший – высвеченная мириадами электрических огней стандартная панорама фасадов, стен и билбордов.

Впрочем, общая урбанистическая картина для Алана была смазана, словно кинокадр, снятый стремительно движущейся камерой. Все его внимание поглощала громада С-образного здания, к которому он лихорадочно пробирался сквозь оживленные и в то же время холодно-равнодушные тротуары и пешеходные переходы мегаполиса. Маневрируя, подобно регбисту в слаломном рывке, в гуще прохожих, напоминавшей нечто среднее между многоликой и суетливой публикой какой-нибудь нью-йоркской авеню из фильмов Вуди Аллена или Скорсезе и вросшими в землю людьми-манекенами в смокингах и вечерних платьях из «В прошлом году в Мариенбаде», Алан торопливо ринулся в зиявшую на пути подземку и на ходу успел опасливо подумать, что здание исчезнет, когда он вынырнет на противоположной стороне улицы. Но нет, здание никуда не исчезло. Оно приблизилось, нависнув над оккупированным городским районом уже так низко, что можно было попробовать внимательнее рассмотреть его вогнутый внутрь фасад и заглянуть в окна. Только для этого требовалось хотя бы на минуту замереть и перевести дух, а вот как раз останавливаться Алан был настроен меньше всего. С колотящимся сердцем и задранной головой он продолжал преследование недвижной и вместе с тем ускользающей цели с парадоксальным ощущением, что цель преследует его самого не меньше, чем он ее.

Даже, пожалуй, больше, потому что здание регулярно ему снилось.

Алан не смог бы сказать точно, когда именно это началось, но минуло по меньшей мере полгода, как он отметил в своих снах появление неведомого и озадачивающего обстоятельства. В часы отдыха и забытья, среди тех видений, что можно было припомнить наутро, стал повторяться образ одного и того же строения. Не то, что бы этот образ явственно доминировал, превратившись в неизменную фокальную точку всей онирической материи, в которую на несколько часов погружался сновидящий. Отнюдь не каждый отпечатавшийся в сознании Алана сон содержал в себе изображения здания в форме толстой буквы С. Однако было невозможно не признать: если попробовать выделить очевидный визуальный лейтмотив из неровного и зыбкого строя его грез, то таковым лейтмотивом стал бы этот обрубленный по краям и усеянный по фронту окнами архитектурный полумесяц.

Являясь в различных ракурсах, никогда в одном и том же антураже, строение на первых порах маячило на почтительном удалении, то правее, то левее. Позже выяснилось, что оно не просто отвергает, вопреки принципам существования недвижимых объектов, принцип привязки к определенной статичной точке в пространстве, но и начинает плавно красться навстречу наблюдателю, точно многоэтажный океанский лайнер, приближающийся к порту. В каждом последующем сновидении оно являлось под непредсказуемо изменившимся углом, все дальше от горизонта и все ближе к местонахождению сновидящего. Вдобавок становилось все более очевидным, что конструкция неизменно остается безлюдной: ни силуэтов в окнах, ни фигур на крыше, ни души у дверей вальяжно раскинувшегося парадного входа, к которому вела каменная по виду лестница.

Чаще всего здание возникало посреди какого-нибудь городского квартала, всякий раз нового, как бы уподобляясь любителю тусовок и соцсетей, неустанно фигурирующему и фотографирующемуся в меняющейся обстановке. Поскольку обстановка могла относиться как к давно ушедшей исторической эпохе, так и к некоей футуристической среде, строение вписывалось в него с разной степенью гармоничности вплоть до отсутствия всякой релевантности и возникновения у наблюдателя чувства откровенного диссонанса. В антураже тех или иных городов (среди коих то отчасти, то полностью узнавались и существующие в реальности) оно смотрелось естественно, а вот в гуще построек средневековой и агрокультурной ориентации казалось спонтанной причудой всесильного, но чересчур склонного к эклектике и китчу демиурга. В более редких случаях здание почти столь же алогично представало инородным элементом диких пейзажей вроде обширной пустой долины или покрытого зеленью горного склона. А иной раз оно, радикально ввергая сон в стихию безудержного сюрреализма, невозмутимо замирало посреди совершенно не поддающейся узнаванию и идентификации местности, которая запросто могла быть частью далекого чужого мира. Вглядываясь в такое подчеркнуто неземное пространство, Алан задавался вопросом, не является ли оно комбинацией фрагментов фантастических фильмов, виденных им в неимоверных количествах и вследствие того образовавших в его голове мешанину трудно поддающихся сортировке элементов.

После того, как им была уловлена неотступная повторяемость архитектурного образа, Алан окрестил его про себя «граундхаусом» – без каких-либо отсылок к известному кофейному бренду – соединив вместе кусочки английских словесных конструкций grindhouse и Groundhog Day. У грайндхауса, типового заштатного американского кинотеатрика, здание заимствовало некую раздражающую смесь вычурности и тривиальности внешнего вида. И за этим вогнутым, клиноподобным фасадом, как чуял Алан, разворачивалась какая-то бурная деятельность, какие-то удивительные процессы, даром, что те, кто находился внутри – а там определенно кто-то должен был быть внутри, на заброшенное здание не походило! – никак себя не обнаруживали. Невидимая, но угадывавшаяся кипучая внутренняя жизнь, к тому же, словно согласовывалась с бродячим характером самого здания, запросто менявшего всевозможные локации. Кроме того, слово ground, обозначающее почву, землю, базис, на котором воздвигается любое здание, вкупе с причудливой топографической подвижностью объекта хорошо передавало его нацеленность на поиск своего места. Напрашивались сравнения перемещений граундхауса не то со скитаниями Агасфера, не то со странствиями кочевников; строение и его обитатели как будто перебирали различные варианты «граунда», по неясной причине беря сновидца в свидетели – и потенциально, быть может, в сообщники. Что же до Groundhog Day (хотя точнее было бы сказать Groundhog Night), то здесь суть, понятное дело, заключалась в повторяемости мотива, как у заевшей пластинки. Хотя в Алановой ситуации все обходилось без тех жуткой неумолимости и убийственного однообразия, что определили сюжет философской комедии с Биллом Мюрреем, как раз носящей название «День сурка» и небезосновательно считающейся классикой кино о временных петлях и дурных бесконечностях.

Постепенно, засекая граундхаус, Алан от машинальной фиксации фактов его появления, насколько вообще уместно говорить о фактах применительно к ткани снов, перешел к задумчиво-настороженным попыткам подступиться к... тайне? Выходило, что тайне: по мере превращения явления в константу онирической жизни сомнений в его демонстративно таинственном характере оставалось все меньше и меньше. Объект с очертаниями грубо обрубленной литеры С, примелькавшись за то внушительное количество ночей, что были отмечены его присутствием, взялся естественным образом, как представлялось Алану и в ходе сновидений, и по пробуждении, притягивать наблюдателя к себе. В одном из эпизодов «Зази в метро», красочного образчика чистого экранного бурлеска, напоминающего удивительный сон, юная героиня, задорно дурачась, пускала в ход магнит размерами и очертаниями похожий на конский хомут, чтобы притянуть, как булавку, прогуливавшегося неподалеку чудаковатого парижанина. Алан чувствовал себя таким же примерно чудаком, вспоминая знаменитый кадр ранней картины Луи Малля. И впрямь, граундхаус вполне походил на магнит и в прямом смысле, и в фигуральном.

Любопытство – психологический атрибут человека, особенно молодого. Алан, чье полное имя звучало как Аланбай (с носовым «Н» вместо обычного, но это не особенно учитывалось даже самим Аланбаем), в свои тридцать три небезосновательно полагал себя молодым. Именно любопытство во многом подтолкнуло его несколько лет назад к решению в одиночку покинуть родной Казахстан, дабы перезагрузить биографию в каком-нибудь из заокеанских штатов, соединенных под красно-бело-синим звездно-полосатым стягом. И теперь, по прошествии времени, актуальным предметом его любопытства, к коему примешивались неясная тревога и возбуждение (он полагал, что схожую гамму эмоций могли испытывать перед очередной битвой его степные предки, какими он стал представлять их себе, прочтя романы Ильяса Есенберлина), значился граундхаус. Будучи вроде бы полностью нереальным, странное здание своими регулярными вторжениями в сны, тем не менее, действовало как катализатор разбухавшей наяву, в реальной бодрственной жизни, жажды Алана добраться до рыжеватых стен и выяснить, что же за ними прячется. Вскоре молодой человек понял, что хочет провести исследование дразнящего таинственного сооружения, кочующего по пространствам его ночных видений до того, как оно пропадет вместе со своими нераскрытыми секретами.

В последние месяц-полтора Алан, укладываясь в кровать в спальне квартиры на Дейзи-лейн, чистенькой и скучноватой улице города Вернон, штат Канзас, каждый раз с трепетом думал о граундхаусе. Будет ли здание находиться в большей доступности, чем в предыдущий раз? Возникнет ли в компании рукотворных объектов или посреди природного ландшафта? И, главное, удастся ли на сей раз до момента пробуждения достичь его или хотя бы оказаться поблизости?

Все попытки подойти или подбежать к загадочному строению оборачивались неудачей. Либо оно было слишком далеко и не подчинялось прихотливой логике сна, позволяющей иным сновидящим совершать форменные чудеса и фантастическим образом преодолевать любые препятствия. Либо Алан запутывался в хитросплетениях улиц или троп, ведших к архитектурному предмету его интереса, как в заснеженном лабиринте кубриковского «Сияния». Либо, случалось, сновидец безнадежно упирался в то или иное ограждение, бравшее в непроницаемое кольцо прилегающую к граундхаусу территорию. Ограждения же варьировались в диапазоне от высокого металлического частокола, оснащенного кольями угрожающего вида, до подобия азиатского дувала с выглядывающими с внутренней стороны и призывно покачивающимися, как наложницы гарема из феллиниевского «Амаркорда», верхушками ив и тополей. Иногда здание высилось без ограждения, заходи не хочу, милости просим, но в таких случаях издевательство состояло в том, что участок опоясывала непреодолимая траншея, на манер рва с водой, опоясывающего замок европейского рыцаря-феодала. Ров при этом мог кишеть зубастыми и хвостатыми тварями вроде особей из фауны из «Звездных войн». Еще бывало, что пройти к стенам мешали густые заросли, а иногда и прозрачное, но плотное и упругое на ощупь и не пропускающее ничего сквозь себя силовое поле из арсенала, опять же, научной фантастики.

И наяву, и во снах, по мере приближения граундхауса обретавших все большую четкость и реалистичность, Алан нередко напряженно размышлял о спецсредствах вроде подходящего транспорта – наземного, на котором можно было бы покрыть дистанцию до цели по открытой местности, либо воздушного, чтобы примчаться к ней поверх всех препонов. Вот только «заказать» себе сон с нужными приспособлениями, хотя бы с катапультой или батутом, никак не получалось. В итоге средством передвижения, им использованным, да и то всего раз, была лошадь. Не иначе, то был тенгрианский привет от родных тюркских аруахов, подумал тогда Алан, но и такое подспорье все же не позволило ему завершить успехом ту единственную попытку. Доскакать до пункта назначения через огненно-охристую пустынную, напоминающую марсианскую, равнину, усеянную каменным крошевом, посреди коего шевелились какие-то мелкие создания, всадник на гнедом скакуне не сумел: сон предательски оборвался, когда до здания оставалось метров двести.

Не сложилось и в этот раз. Трехметровый бетонный забор, щитом вставший на пути страждущего исследователя, обнаружил чересчур высокую прочность и неприступность, чтобы его можно было взять нахрапом. Алан безуспешно выискивал бреши, в какие ему доводилось протискиваться с жадными до приключений ровесниками в постперестроечном казахстанском детстве, изобиловавшем обшарпанными, полуразвалившимися оградами с накаляканными на них местечковыми откровениями, нецензурными изречениями и нехитрыми образцами школьного художественного творчества. Аналогичным крахом увенчался и расчет вскарабкаться на ограждение с разбега в стиле Джеки Чана, равно как и быстро рухнула надежда попросить кого-нибудь о помощи. Со стороны здания, как обычно, никто не показывался, а уличные прохожие не реагировали на обращения, слово перед ними суетился скрытый от их взоров бесплотный призрак (не исключено, вообще-то, что в мире сна так оно и было).

Правда, из потока горожан вдруг выделилось одно будто бы знакомое лицо. Увенчанное шапкой длинных растрепанных черных волос рыхло-мясистое лицо южноевропейского типа, совмещавшее благодушие убежденного бонвивана с неуступчивостью интеллектуала-упрямца, закаленного в многолетних диспутах и стычках с идейными оппонентами, не было лицом человека из круга прямого общения Алана. Последние в его снах про недостижимый граундхаус, к слову, вообще никогда не появлялись. Упрямый бонвиван имел узнаваемое лицо персонально незнакомого человека, и Алан, вероятно, смог бы его распознать, если бы удалось получше разглядеть человека. Но оно тут же стало бледнеть, расплываться вместе с самой тканью сновидения и стремительно затянулось в сплошную молочно-белую пелену, как финальный кадр «Тельмы и Луизы».

– Что, опять гонялся за своим зданием?

Голос Тифф раздался из-за спины Алана, пробудившегося и спустившего ноги с кровати. Он обернулся к девушке. Та озабоченно моргала большими карими глазами из-под покрытого цветочным узором одеяла.

– Гонялся.

Алан полушутя-полусерьезно ответил тоном человека, всю ночь ведрами перетаскивавшего в сарай машину каменного угля (чем ему действительно случалось заниматься в бытность рядовым казахстанцем).

– Снова не догнал?

– Снова. Хотя в этот раз был близко.

– Насколько близко?

Алан показал большим и указательным пальцами зазор в дюйм, тут же подумал и раздвинул его до трех. Тифф помолчала, что-то соображая, потом произнесла:

– Там ведь может оказаться что угодно. Тебя совсем это не пугает?

– Разве что немного... Эй, тебя это как будто беспокоит, Тифф.

– Ну, тоже разве что немного.

Он улыбнулся и, поймав ответную улыбку Тифф, прогнавшую хмурь из ее глаз и сразу сделавшую на порядок привлекательнее ее и без того приятное лицо, почувствовал в дальних уголках души свет и тепло, как от разом включенных новогодних гирлянд. Алан очень любил эту улыбку, не похожую на стандартные, ни к чему не обязывающие американские улыбки, больше напоминающие смайлики и эмодзи, которые после переезда в США он ежедневно в великом множестве встречал на каждом шагу в повседневной жизни, а также на всех возможных экранах и мониторах, билбордах и глянцевых печатных изображениях. Впрочем, он, кажется, сам уже прилично освоил технику ношения на лице аналогичного смайлика. Но это только на людях, в публичных местах, тогда как рядом с Тифф нужды в эмодзи не было никакой: чувства были неподдельными.

Многие знакомые обращались к девушке как Фэн или Фэнни, хотя сама она тяготела к полному, «солидному» варианту – Тиффани. Однако Алану, который совершенно не возражал, чтобы его называли Эл, с некоторых пор в особом порядке было разрешено пользоваться другим вариантом сокращенного обращения. Он казался молодому человеку емче, ярче и весче. А еще Алан как-то объяснил девушке, что имя Тифф буква в букву совпадает с аббревиатурой TIFF, обозначающей Международный кинофестиваль в Торонто (ну, и еще формально в Токио). И рассказал, что хотел бы однажды побывать там, в канадской киномекке, и желательно в качестве критика-обозревателя, а еще лучше – с целью представить собственный фильм или потусить в составе команды, сделавшей фильм по его сценарию. Каковой сценарий он даже начал писать, просто работа пока туговато продвигается, но когда-нибудь он специально выберет время и соберется духом и мыслями, и...

Тифф и всякий в Верноне, кто водил знакомство с Аланом, были в курсе, что переселенец из далекой центральноазиатской республики – киноман. Пуще того – синефил, и достаточно серьезный, завсегдатаи местного кинотеатрика с претенциозным до смехотворности названием «Люмьер хорайзон», неоднократно слышавшие от Алана поговорку «Главное, что мне известно о жизни, я почерпнул из кино», не дадут соврать. Да, на худой конец, и без всякого синефильства было бы здорово посетить канадский мегаполис, как бы ни пугал Дени Вильнёв гигантскими пауками, забившимися в углы квартир и парящими в небесах, если верить его вымороченному сюрреалистическому опусу «Враг». Там же, в Торонто, кстати, когда-то осел и, судя по всему, неплохо себя чувствует бывший соотечественник Алана (и, чего нельзя исключать, его духовный старший брат) Макс Адамов, давно получивший признание, по меньшей мере, в среде русскоязычных меломанов, как гуру рок-диджейства. Интересно, как он поживает там, на побережье разрекламированного им Онтарио.

Потянувшись к тумбочке, Алан взял мобильник и взглянул на дисплей, чтобы проверить время. Надо же, до подъема остается не более получаса, укладываться спать дальше уже почти не имеет смысла. Вот и Тифф уже поднималась с кровати. Помятая сорочка, помятая шевелюра, помятое лицо, но нельзя было сказать, что помятости хоть как-то портили внешний вид девушки.

Это была длинноногая и ладно сложенная уроженка Флориды, в чьих жилах бурлил гремучий коктейль из латинских, англосаксонских и индейских кровей. Аланбая с его гомогенной казахской родословной, если не учитывать предположительно вклинившуюся с материнской стороны татарскую примесь, и ментальностью, основательно вспаханной позднесоветским и раннеказахстанским (что в значительной мере было одно и то же) средним и высшим образованием, больше, чем наружность девушки, удачно сочетавшая черты разных этносов и рас, восхищал ее «суверенный майндфрейм». Так он обозначил для себя психологический профиль Тифф, ядро которого, насколько он сумел понять за те несколько месяцев, что они были вместе, составлял могучий бунтарский дух. Большую часть времени этот дух тихо дремал в глубинах ее естества, чтобы периодически вырываться наружу через обычную завесу спокойствия, собранности и умеренной веселости, проявляясь в сбивавших с толку порывах и даже откровенно авантюрных выходках. При этом сюрпризы ее поведения были напрочь лишены намека на истеричность или кокетство и по большей части отличались скорее гротескной деловитостью, нежели бесконтрольной импульсивностью. В основе подобного «майндфрейма», полагал Алан, лежало сложное переплетение генеалогических корней девушки, давших всходы в наиболее для того подходящей социальной среде. Иначе говоря, появление подобного фрукта в том же Казахстане, при всей его декларируемой открытости внешним влияниям, было бы, вероятно, проблематично. Во всяком случае, на родине Алан барышень подобного склада практически не встречал (либо носительницы такового умело его скрывали), а в своем внутреннем ментальном «фрейме» ощущал нехватку уравновешенной раскованности, импонировавшей ему в американцах и американках. Притом он отчего-то твердо верил, что его собственные пращуры были людьми не менее вольнолюбивыми и инициативными, чем новоанглийские пионеры, конкистадоры американского юга и противостоявшие и тем и другим гордые чероки – все они внесли каждый свой вклад в генезис очаровавшей Алана особы, с коей судьба свела его в тихом канзасском городке.

Когда он с волнением, но прямо сообщил Тифф о своих симпатиях, она изумила его, отнесясь к откровенному признанию без раздражения или сарказма, и не стала возражать против более близкого знакомства. За первой приватной встречей последовала череда свиданий, как выдержавший тест пилотный эпизод телевизионного шоу прокладывает дорогу полноценному сериалу. Дальше – больше, телесериал оказался живучим, и если нынешнее положение вещей можно было сравнить с первым сезоном, то впереди уже отчетливо маячил и второй. Они решили попробовать пожить под одной крышей, куда Алан перебрался из каморки в кондоминиуме на городской окраине, а Тифф вместе с котом Бруно – из съемной квартиры, которую она делила с приятельницей Сарой. При этом пара с ходу, не сговариваясь, запрятала в стол ожиданий обсуждение матримониальных вопросов. Как-то само собой было установлено, что предварительно оформившаяся совместная жизнь носит статус эксперимента и ни к чему спешить с оценкой даже каких-то промежуточных итогов, тем паче дальнейших его перспектив. Пока что Алану, не обремененному престижным штатовским образованием, нужно укрепить свои социальные и профессиональные позиции в обживаемой стране, дабы претендовать на приобретение полноценного гражданства. Тифф же требовалось определиться, желает ли она в ближайшее время сменить простенькую работу на нечто более респектабельное, и если да, какие конкретно шаги ей следует предпринять.

Покуда очертания будущего обозначались на горизонте сравнительно смутно, с самой ближайшей повесткой все было яснее некуда. Впереди был обыкновенный рабочий день, в преддверии которого Тифф успела совершить пробежку, а Алан – лениво покряхтеть с гантелями и первым принять душ. После завтрака и выхода из дома его ждала кондитерская фабрика Барнфилда, где он обычно нес цеховую вахту, в зависимости от дня в графике подмешивая в пищевую заготовку ингредиенты или раскладывая по коробкам упаковки готовых леденцов «Чаттабамблз». Тифф, в свою очередь, торопилась в дайнер «У Митча», чтобы все утро и весь день потчевать клиентуру, в основном местный люд и залетных птиц из прилегающих к Вернону окрестностей, бургерами и черничным пирогом, своим восхитительным вкусом компенсировавшими неказистость тутошнего кофе.

Вскоре пара разместилась на передних сиденьях принадлежащего Тифф потрепанного «понтиака», слегка напоминавшего авто Грязного Гарри после гонок по синусоидной вертикали трасс Сан-Франциско. Одной рукой с вытатуированной на запястье надписью Non ducor duco девушка сжимала рулевое колесо, другой запускала двигатель. Алан, за пару лет пребывания во владениях Дяди Сэма не уставший восторгаться богатством и неисчерпаемостью североамериканского радиоэфира (о, как я вас понимаю, мистер Адамов!), крутил колесико поменьше, настраивая приемник на рок-волну подрайвовее. Из динамиков ударила концовка классического хита Creedence Clear Water Revival, перескочившего затем на не менее классический леденящий визг Led Zeppelin.

Машина, оставляя позади типичный для «одноэтажной Америки» светлый домик с компактной террасой, хлипковатой входной дверью, оснащенной котовым лазом, и солидным гаражом, но без какой-либо ограды перед лужайкой, горевшей изумрудом и там и сям присыпанной первыми опавшими листьями, съехала на шоссе. Потом покатила по Дейзи-лейн, свернула на соседнюю Уинстон-стрит, откуда было рукой подать до обоих пунктов назначения. Стояло солнечное сентябрьское утро, город только-только стряхнул дремоту и, позевывая и потягиваясь, вступал в привычный ритм буднего дня.

Под змеино-ползучее You Will Be Mine от Guns'n'Roses, неотделимого в сознании Алана от «Терминатора 2» с тех пор, как он в еще союзном, но уже на грани утраты совкового статуса детстве услышал кусочек этой заводной композиции, доносящейся из магнитофона Джона Коннора, а позже увидел по телевизору видеоклип с кадрами из кэмероновского фильма, Тиффани затормозила на светофоре. Молодой человек увидел, как справа из-за поворота вывернул «кадиллак» с пятиугольной звездой шерифа на двери, прежде чем пронестись по соседней полосе и пропасть в зеркале заднего вида.

– Кажется, это были Карл и Монти, – машинально проговорил Алан и тут же прикусил язык.

– Будь добр, не говори мне про Монти, – поморщилась Тифф. – Про Карла пожалуйста, но вот только не про Монти.

«Сам не хочу», – пронеслось в мозгу Алана. Однако вместо того, чтобы процитировать вслух реплику одного из иконических героев советской киносатиры 1960-х годов, никому в канзасских краях, само собой, не знакомой, мягко процедил:

– Прости.

Меньше чем через десять минут «понтиак» высадил Алана у фабрики Барнфилда. С улыбкой помахав бойфренду из окна автомобиля, Тифф заложила аккуратный вираж и поехала на Крэмптон-авеню, к вполне искренне и нежно любимой (и только самую малость ненавистной) закусочной Митча О'Расселла.