Глава II

– А знаете, по какой именно причине четвертый «Индиана Джонс» сработал неважно? Дело вовсе не в том, как многие склонны считать, что старик Харрисон уже действительно старик и смотрится, называя вещи своими именами, жалковато. И не в том, что опереточных наци Спилберг заменил на столь же опереточных русских. И не в CGI, диссонирующем с духом первых трех фильмов франшизы, как долька лимона в чашке кофе по-венски диссонирует с молоком.

После рабочей смены Алан отправился пешком в кафе-бар, куда путь от пищевой фабрики занимал всего около четверти часа, и теперь сидел за столом с приятелями, похожими на героев политкорректного «бадди-муви», бледнокожим голубоглазым Бобби и скуластым афроамериканцем Маркусом. Все трое жевали кто стейк¸ кто бургер, потягивали светлое пиво и, как водится, обсуждали кино, периодически перескакивая с темы на тему. На тираду Алана нашлось небольшое возражение у Маркуса:

– Ну, в старых фильмах про Индиану Джонса компьютерная графика уже имелась...

– Да, но только в зачаточно-дозированном виде, без превращения каждого трюкового эпизода в вылизанный мультяшно-видеогеймерский глянец. Тот восьмидесятнический CGI не нарушал общего визуального ряда, а добавлял ему изюминку.

– Это правда, – сказал Маркус. – Продолжай.

– Обязательно. Я скажу вам, в чем проблема «Индианы Джонса и Королевства Хрустального черепа». Она в том, что этот сиквел выбился – вольно или невольно, это уже другой вопрос – выбился из парадигмы дизельпанка, в рамках которой находилась оригинальная трилогия.

Их знакомство началось около года назад в небольшом местном любительском киноклубе, развернутом на базе кинотеатра «Люмьер хорайзон», где Бобби с Маркусом вели киноманские вечера. Алан стал посещать его как обычный зритель, наслаждавшийся классическими и культовыми картинами, которые ранее, на родине он практически не имел шанса увидеть на большом экране. Как-то выходец из Казахстана обратил на себя внимание тандема в ходе ряда дискуссий на различные темы вроде творчества Майкла Чимино в глазах советских критиков или отдельных аспектов влияния Херка Харви и Жака Риветта на кинематограф Дэвида Линча. Приглашенный на сцену и озвучивавший в микрофон свои собственные и заимствованные у других мысли, Алан так впечатлил ведущих и гостей, что вскоре получил приглашение участвовать в проекте, которому как раз, по их общему мнению, не доставало свежести взгляда, интеллектуальной дерзости и аналитической вариативности. Новичок быстро освоился на кухне клуба, окончательно убедил местных кинолюбителей в своей полезности и в конечном счете подружился с ними.

– Дизельпанка? – переспросил Бобби. – Это то, что по хронологии идет после стимпанка? Двигатели внутреннего сгорания вместо паровых котлов?

– Что-то вроде того. Я склонен категоризировать первые три ленты про «Индиану Джонса» как дизельпанк. А время дизеля как превалирующего энергоносителя завершилось вместе с сороковыми годами, когда на смену ему явился его величество атом.

– И начался атомпанк? – прищурился Маркус.

Видимо, изображая какого-нибудь комиксового героя-мутанта вроде Халка, он поиграл бицепсами. Последние, впрочем, воображения не поражали, ибо атлетизм Маркуса был умеренным, в отличие от достоинства в лице, придававшее ему некоторое сходство с Дензелом Вашингтоном.

– Такого термина я не слышал, но если он еще не существует, то его следовало бы придумать. Так вот, стихия Инди – это мир дизельпанка с его погонями на грузовиках и мотоциклах, гонках и катерах, танках и самолетах, оснащенных крупнокалиберными пулеметами.

– А как тогда быть, Эл, – вставил Бобби, – со стимпанковским дирижаблем в «Последнем крестовом походе»?

Алан, которому Бобби отдаленно напоминал лохматого очкастого кривляку из «Мира Уэйна», предвидел вопрос.

– Думаю это лишь незначительная деталь, вносящая в дизельпанковскую эстетику разнообразие и ту же изюминку. Так же, как ее вносят лошади, на которых скачут герои – если говорить о средствах передвижения, или фирменный хлыст Индианы или дротики индейцев, если вспоминать об орудиях и гаджетах. Архаичность всех этих приспособлений аккуратно оттеняет, но не перешибает дискурса дизельпанка.

– Каждая эпоха не только отменяет предыдущую, – согласно закивал Маркус, – но и какое-то время существует в симбиозе или даже гибриде с ней, как бы прорастая сквозь это первичное слияние.

– Да-да, – подтвердил Бобби. – Уильям Гибсон проводил похожую мысль, когда говорил о сосуществовании в самом начале тех же восьмидесятых печатных машинок и первых компьютеров. Он характеризовал это как место встречи будущего и прошлого.

– При этом отдельные рудименты, выглядящие чистой архаикой, – добавил Маркус, – способны переживать, и порой значительно, эру, порождением которой являются. Как какие-нибудь ножи в «Дюне» или мечи «Звездных войн», модернизированные джедаями и их оппонентами до световых, но остающиеся мечами.

Отхлебнув пива, Алан сказал с одобрением:

– Замечательная параллель, дай пять. Так вот, мы убеждаемся, что наш милый доктор Джонс может чувствовать себя в своей тарелке и соответствующе выглядеть со стороны только в дизельпанковской среде. Именно в десятилетия дизельпанка совершены его главные подвиги и в них укоренены вся его молодость и зрелость Генри Джонса-младшего, именно там – пик его героической жизни. Вряд ли Спилберг и его сценаристы смотрели на своего персонажа именно в такой плоскости, но интуитивно они четко задали границу, с которой началось настоящее формирование Инди, которого мы знаем и любим. В прологе к третьей части.

– Юта, 1912-й, крест Коронадо! – конкретизировал Бобби.

– Они самые! Обратите внимание – это конец стимпанка, от которого там еще остается в порядке ностальгии, как этакий ретросимвол, беготня по вагонам паровоза с цирковым зверинцем. Место всему этому добру, как настаивает герой Ривера Феникса, в музее, всё сплошная уходящая натура, и с ней уже смыкается новое на тот исторический момент явление – дизельпанк.

– Олицетворением которого и становится юный Индиана Джонс, – подытожил Маркус.

– Да, верно. И Индиане очень комфортно в дизельпанке, он в нем как рыба в воде. Или как Абдул-Джаббар в НБА.

– Или как королева Чужих на LV-426, – присоединился к жонглированию параллелями Бобби.

– Да. Или как Ромер с Трюффо в «Кайе дю синема», – Алан веско поднял перст, прерывая побочную игру, чтобы вернуться к заявленным постулатам. – Но ничто не длится вечно. «Королевство хрустального черепа» с его цифровыми сусликами и столь же цифровыми ядерными испытаниями – уже за пределами дизельпанковского мира, эта история не вписана в него, как рокабилли объективно не вписан в мир предвоенного свинга и джаза. И педалирование старомодного декора, имевшего важное значение в оригинальной трилогии восьмидесятых годов, только подчеркивает стилистическую несовместимость канонического «Индианы Джонса» и его современной реинкарнации. Дисгармонии тут больше, чем в грубой переплавке «Семи самураев» в «Великолепную семерку», где смена операционного инструментария – револьверы и ружья вместо средневековых клинков и луков – также непоправимо нарушает изначальные смысловые и стилистические настройки.

Бобби, кажется, слегка обиделся за классический американский вестерн и ударил с тыла:

– Ну, к настройкам Куросавы у меня тоже есть некоторые вопросы...

– И какие, интересно? – встрепенулся Маркус.

– Куросаве в «Семи самураях», например, в какой-то момент кое-чего не хватило для убедительности и актуальности.

– Но чего? – Алан в недоумении уставился на приятеля.

– Изобразительного и монтажного напора, Эл. Предельной творческой наглости. Желания перескочить свою эпоху, катапультировать фильм максимально далеко в будущее, как это удалось Кубрику с «Космической одиссеей».

Алан и Маркус переглянулись, но не стали мешать Бобби разворачивать тезисы.

– Или вот еще. На месте Куросавы я не стал бы так сильно развозить историю семи самураев, фильм все-таки длинноват при его-то, будем честны, черепашьем темпоритме даже, подозреваю, для неторопливых зрителей пятидесятых годов. Финальная сцена боя под хлещущим дождем великолепна, что и говорить, это настоящее вознаграждение за терпение, но именно вот такого драйва фильму, по сути, и не достает почти на всем его протяжении. А широкого современного зрителя еще и не устроит уровень технической убедительности, потому что то, как противники колют и бьют друг друга бутафорскими мечами, смотрится сегодня, ну, по-детски, что ли. Как это в идеале могло выглядеть, показали другие японские режиссеры, и вовсе не Такаси Миикэ, на вооружении у которого уже был пресловутый CGI, а его предшественники вроде Сэйдзюна Судзуки или Тосии Фудзиты. В их картинах кровь хлестала из отрубленных конечностей и изувеченных тел, как водица из садового шланга. Вот кто демонстрировал подлинную смелость и изобретательность.

Маркус подколол оратора:

– Куросава-сан, перед которым, помнится, как сопливые первокурсники, лебезили Спилберг с Лукасом, безусловно, очень расстроился бы, если бы узнал, что Бобби Бриджуотер из Вернона за все его старания по постановке экшн-сцен ставит ему вшивую пятерку по десятибалльной шкале...

– Пожалуй, семерку, – снисходительным тоном уточнил Бобби. – И отнюдь не вшивую, Маркус Джонсон из того же Вернона.

– О, ты щедр, – захохотал Маркус и подмигнул Алану.

– Замечу, что Судзуки-сан и Фудзита-сан сказали бы мне спасибо за популяризацию их заслуг, – парировал Бобби. – Ребята незаслуженно обделены лаврами классиков. Давайте, кстати, выпьем за их здо... Они живы?

– Тосио Фудзита уже нет, – сказал Алан, стремительно прошвырнувшись по японским кинофайлам своей мозговой картотеки. – Как и Хироси Инагаки, Масаки Кобаяси, Кихати Окамото и Киндзи Фукасаку. Мир их праху.

Алан безоговорочно признавался самым эрудированным в триумвирате. Будучи менее насмотренным экспертом в области Старого и Нового Голливуда, чем Бобби и Маркус (тут оба были крепкими знатоками), он с лихвой компенсировал данный недостаток отличным знанием того кино, что обыкновенно остается вне доступа и поля зрения типичного американского киноведа – то есть кинематографа Восточной Европы (и бывшего соцлагеря вообще), Скандинавии и прочих уголков мира. Кроме того, Алан располагал дополнительным преимуществом в виде свободного владения русским, открывавшим ему широкие возможности читать советскую и постсоветскую критику и литературу о кино вдобавок к чтению англоязычных источников (точнее, было наоборот – начинал он с русских текстов, позже лихо оседлал английские, объемы коих существенно превосходят написанное на других языках). В результате Алан ощущал себя этаким гонконгским синефилом конца XX века, который по причинам кросскультурного свойства был, в отличие от западного киногика, хорошо знаком не только с продукцией США, Франции, Великобритании и других ведущих западных кинематографий, но и с азиатским киноконтекстом. Как-никак, до зрителя Азии исправно и в куда большем количестве доходили гонконгские, тайваньские, китайские, индийские и, разумеется, японские картины – задавшие канон континентального кино и немало давшие всему остальному киномиру.

– А вот Судзуки с нами, дай бог ему здоровья, – присовокупил Алан.

– Ты прав, Эл, как обычно, – сказал Маркус, успевший залезть в мобильник и навести справки в интернете.

– Про Судзуки мы, кстати, записывали подкаст года три назад, еще без тебя, Эл. Что ж, предлагаю поднять кубки за Судзуки-сана. Кампай!

Бобби церемонно, словно чашу с сакэ, приподнял обеими руками бокал пива и отхлебнул. В какой-то степени можно было сказать, что в этом жесте был весь Бобби Бриджуотер. Хотя чуваку абсолютно не грозило оказаться даже в пушечном выстреле от расширенного пула кандидатов в список «Форбс», Алан сразу мысленно и не без доли зависти записал его в мажоры. Ведь повседневная жизнедеятельность Бобби была начисто лишена такой составляющей, стержневой для большинства людей его поколения, как вынужденная погоня за хлебом насущным. Отец Бобби был успешным владельцем фермерского хозяйства, находившегося здесь же, в Канзасе, милях в трехста от Вернона, и вопреки расхожим стереотипам об американских нравах, не требовал от сына незамедлительной интеграции в деловую и профессиональную среду сразу по выходе из пеленок. Состоя по большей части на родительском обеспечении, Бобби наслаждался преимуществами неофициального договора с отцом. Согласно этому соглашению, если чадо к тридцати годам не преуспеет на любом из поприщ, связанных с зовом его сердца (как то – художническая деятельность, кинокритика, литераторство и прочие изысканные способы бития баклуш), то он смиренно вернется к родным пенатам, дабы примкнуть к старшим брату и сестре в управлении фамильной фермой. Все, собственно, к тому и шло, и неженатый и не обремененный постоянной работой Бобби не скрывал, что хотел бы насладиться последней парой лет персональной свободы перед тем, как покориться злодейской судьбе.

Маркус Джонсон, как и Алан, мог только мечтать о том, чтобы за его спиной возвышался аналогичный фамильный тыл. Не столь давно перешагнувший порог тридцатилетия, эрудит Маркус промышлял на журналистской ниве, сотрудничая в качестве фрилансера с несколькими печатными и электронными изданиями, для которых писал на всевозможные темы от бейсбола до строительства, а любимой из них было, конечно, кино. При широкой энциклопедичности его знаниям не доставало серьезного объема и глубины, что он сам охотно и признавал. Мягкий и интеллигентный, Маркус во многих вопросах предпочитал обходиться без излишне буйных споров, особенно с приятелями, а так как он был на грани женитьбы на Пэт Лафферти, обаятельнейшей темнокожей учительнице местной школы, сделался на волне предсвадебного романтического благодушия еще более сговорчивым и бесконфликтным. Он воспроизвел японский застольный жест вслед за Бобби, и с легким недоумением поглядел на Алана, который запоздал со свершением спонтанного ритуала.

– Ты чего? У тебя вдруг стало что-то с лицом.

– Да? Подустал на смене, наверное.

– Не-е-ет, тут что-то другое, – уверенно сказал Маркус. – Не умеете врать, мистер.

Алан машинально подумал, что здесь была бы уместна реплика из Толстого-Горина-Захарова («Не умеете врать, молодой человек», – говорил граф Калиостро зеленому юноше-идеалисту из российской глубинки), но укола ностальгии по собеседникам, легко считывавших подобные цитаты, он, не в пример первым месяцам пребывания в Америке, не испытал.

– Возможно, ты прав, – признался Алан. – Меня все еще беспокоит это здание.

– Что же, все так и продолжает сниться? – удивленно вскинул бесцветные брови Бобби.

Алан однажды делился с товарищами подробностями «граундхаусных» снов, и в последующих разговорах пару раз вскользь констатировал устойчивость наваждения.

– С прошлой недели не появлялось, а сегодня ночью вернулось.

– Теперь в какой локации? – поинтересовался Бобби.

– Опять в городской. Трудно определить точно. Наверное, какой-нибудь условный Монреаль или Хьюстон.

– А, может, Готэм-Сити, – предположил Бобби. – Или Альфавиль.

– Или Твин Пикс, – ввернул Маркус. – Или Спрингвуд.

– Или Зероград. Город Зеро.

Потомственные американцы вперили в Алана вопросительные взгляды.

– Был советский фильм с таким названием, вполне, к слову, сновидческий, – пояснил Алан. – Не суть. Главное, что в этот раз я подошел вплотную к ограждению, и... снова не смог проникнуть внутрь.

– Оно преследует тебя, так, что ли? – спросил Маркус.

– Да, чувак, можно сказать и так.

Маркус озадаченно собрал губы в толстую гармошку, а Бобби сказал:

– Интересно получается. На ум приходит архитектурно-паранормальный феномен haunted house. То есть когда мы говорим о доме, по той или иной причине облюбованном привидениями и разного рода спектральными сущностями. Феномен тщательно исследован готическим кино, и...

– О, спасибо, что взялся рассказывать нам, неучам, что такое haunted house, – саркастичным тоном прервал его Маркус. – Но ты, надеюсь, не собираешься сейчас мусолить «Невинных», «Тринадцать привидений», «Призрака дома на холме» и прочие «Заклятия»?

– Что?.. О, нет, конечно, это отдельная тема.

– И пребольшая.

– И пребольшая. Я о том, в общем, что про haunted house все знают, – Бобби повернулся к Алану: – В твоем же случае, Эл, все шиворот-навыворот. Роль привидения, вылезающего неведомо откуда, играет собственно дом, являющийся в пространство снящихся тебе снов. То есть в твою голову.

Алана потянуло выдать какой-нибудь каламбурчик, но он остерегся озвучивать сомнительные варианты типа «housed haunt вместо haunted house», исходя из того, что английский для него все-таки не родной язык. Даже при том, что сам он без ложной скромности достаточно высоко оценивал имеющиеся у него лингвистические способности, а главным коммуникационным инструментом глобализированного мира он прилично овладел еще до того, как этот самый мир впустил в себя казахстанского номада. Помимо прилежного штудирования учебников в школе и институте и напряженного вслушивания в тексты музыкальных хитов и поток оригинальной речи, звучавшей из-под импровизаций переводчиков эпохи VHS-видеопиратства, сказались годы впитывания речевого контента из телетрансляций каналов вроде CNN и Star Movies. Позже, после армейской службы в первой половине нулевых, Алан взялся поглощать в неограниченных объемах англоязычную информацию из интернета, читал в неадаптированном виде Диккенса с Толкином и посещал продвинутые курсы языка. Именно вполне уверенная для мигранта речь Алана в свое время привлекла внимание Бобби и Маркуса в миниатюрном киноклубе на площадке «Люмьер хорайзон».

– Такое ощущение, – сказал Алан, – что источник всего этого как раз находится снаружи от моей головы.

– А опиши-ка еще разок, на что оно похоже, – предложил Бобби. – Оно ведь, как ты говорил, не меняется?

– Нисколько не меняется. Одно и то же С-образное строение тускло-оранжевого колора. Не слишком высокое, максимум в пределах десятиэтажки. Массивное, как бы лежит плашмя, на боку, всей своей загогулиной. И легкое на подъем, беря во внимание его курсирование где попало.

– Не похоже на летающий круассан из «Чужого»? – задал уточняющий вопрос Маркус.

– Тот круассан был, я бы сказал, не летающий, а отлетавший свое, – поправил его Бобби.

– Неважно, точно такой же в «Прометее» прекрасно взлетел.

– Чтобы тут же грохнуться.

– Грохнешься, когда в тебя на полном ходу врезается звездолет. Но, если ты помнишь, доктор Шоу с этим недоделанным Лоуренсом Аравийским намеревались эту штуковину починить и снова поднять в воздух.

– Наверняка опять грохнется.

– Да помолчи ты, Бобби, ради бога. Мы же о здании Алана говорим.

Бобби полез во внутренний карман джинсовой куртки, чтобы вынуть ручку:

– Точно. Извини, Эл, не обращай внимания.

– А ведь правда, – задумчиво проговорил Алан. – Я этого, конечно, не вижу, но такое впечатление, что оно летает. И под ним словно бы быстро перемещается, сдвигаясь в разные стороны на тысячи миль, карта Земли, а в каких-то случаях даже и всей Солнечной системы и каких-то других галактик. Потом оно опускается на поверхность планеты и... ждет меня.

– И ты всякий раз отчетливо его наблюдаешь? – спросил Бобби, изготовившись что-то вывести ручкой на салфетке.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, образы сновидений ведь нечасто бывают четкими и стабильными.

– А еще, – заметил Маркус, – утверждается, что большинство снов – черно-белые, как лучшие нуары и большинство работ Сатьяджита Рая.

– Да, вроде бы есть такое, – сказал Бобби. – Только, в отличие от нуаров и Рая, разглядеть все, как на экране, проблематично. Я вот, например, почти ни черта из приснившегося не могу потом описать в деталях. Одни обрывки да туманная мешанина.

– И у меня примерно так же, – сказал Маркус и посмотрел на Алана.

– В том и дело, – поделился казахстанский вернонец, – что до появления этой фигни я тоже мало что запоминал из увиденного во сне. А теперь, если здание присутствует в сновидении, то оно получается отчетливым и не стирается, подобно обычному сну.

– Осознанное сновидение? – предположил Маркус.

– Ну, не знаю. В осознанных сновидящий вроде как контролирует ситуацию и всю сновидческую среду. Мастерит одним усилием воли целые ландшафты, как в нолановском «Начале». Я же у себя контролирую только свой безуспешный штурм, да и то кое-как.

– Но, выходит, в ходе штурма ты скорее понимаешь, чем нет, что находишься во сне?

Этот аспект, выделенный Маркусом, доселе Аланом почему-то упускался.

– Пожалуй, скорее да, чем нет, – медленно ответил он. – Я бы сказал, что степень этой осознанности возрастала по мере того, как я привыкал видеть во сне один и тот же архитектурный объект. Словом, тут все сложно.

– Действительно, сложно, – сказал Маркус и отхлебнул из бокала. – Но если тебя это беспокоит, то смею полагать, что все это ненадолго и пройдет само собой.

Бобби закончил возню с салфеткой и ручкой и показал эскиз:

– Похоже на твое здание?

Алан впервые столкнулся с визуализацией навязчивого образа, и вполне сносно выполненной.

– В целом да. Только пропорции немного другие, лестница на входе пониже и передняя стена окнами усеяна.

– Какой формы окна? – Бобби сделал лицо Лео Ди Каприо, пишущего портрет Кейт Уинслет.

– Прямоугольные. Хм, между прочим, часть из них имела примерное соотношение сторон четыре к трем, а другие – что-то очень близкое к шестнадцать на девять. Может, еще высмотрю там и «Синемаскоп».

– Словом, связь с кино определенно наличествует. А ведь это похоже на вызов, который ты должен принять, чтобы проверить себя, – торжественно изрек Маркус.

– И, судя по тому, что ты пробуешь проникнуть внутрь, вызов ты уже принял, – сказал Бобби, небрежным жестом картежника из «Аферы» или «Маверика» швырнув на середину стола салфетку с наброском.

– Возможно, у меня просто нет выбора, – заключил Алан.

С внезапно накрывшим его волнением, которое он списал на действие пива, Алан поглядел в окно, увитое переливающимися гирляндами. Темнело, пора было собираться. Приятели, покончив с едой и питьем и договорившись встретиться через несколько дней для совместной записи нового подкаста, расплатились и направились к выходу. Маркус на своем «шевроле», раскрашенном под цвета флагов разных африканских стран (красное, желтое, зеленое – единственная внешняя экстравагантность, что он себе позволял), подбросил сначала Бобби до его дома на Грэнни-стрит, затем проехал до Дейзи-лейн и оставил Алана.

В этуночь Алан не ждал нового появления здания в форме литеры С. Но оно появилось.